В Стоянове считают, что все эти истории — чистая правда. А еще говорят, что если от церкви до дома горящую свечку донести и на чердак с ней забраться, то увидишь своего хозяйчика. Он в углу будет лежать, клубком свернувшись, и какой он масти — такую и скотину надо брать, и дом в такой цвет красить, и обои в тон, чтобы не сердился.
Добавить в моё избранное
28 мин, 0 сек 12550
Пришлось соседа просить, чтоб кроватку ей новую смастерил — в старой не помещалась уже. И вот когда он кроватку ставил, услышал вдруг писк пронзительный из угла, где Пава сидела. Посмотрел на девочку — та жует что-то, довольная. А изо рта у нее хвостик мышиный торчит, и шерстка серая на губах. Сосед на что мужик не пугливый был, а так и ахнул. Вера к дочке своей тут же кинулась, от соседа ее закрывает:
— Это веревочка у нее, с веревочкой играется, Павонька, а ну плюнь, животик заболит…
И еще приметил сосед, что глаза у Павы — «без мяса». Розовенького краешка во внутренних уголках не было, поверье есть такое, что если «мяса» нет — не жилец младенец.
Потом стали замечать, что Вера Паву совсем из дома выносить перестала, и не видно ее, и не слышно. Пошел слух, что девочка-то — больная. И Вера стала несчастная какая-то на вид, худая, и синяки на руках. Жалели ее многие, а чем дочка болеет — она не говорила.
Год прошел, забыли. А на следующее лето опять началось в Стоянове беспокойство. Теперь не только грядки топтали и в поле кругами выплясывали, так что трава качалась без ветра, но и в двери по ночам стучаться начали, в окна скрестись. Глянешь — пусто, отвернешься — скребет, точно ноготками. А на речке плескало ночью в темноте и выло тоненько.
У Вериного соседа, Ильи, вдобавок куры пропадать стали и собака сдохла ни с того ни с сего. Он и вышел раз ночью со двора, хотел поймать тех, кто безобразничает. Ружье взял.
На рассвете пастух нашел Илью в речке. Сидел Илья в камышах, посиневший, распухший, задыхался и квакал, точно досмеивался из последних сил. Лицо вздулось, как у утопленника, думали, помрет не днем, так к вечеру. Но Илья оклемался немного, только дурной совсем стал — все кидался на людей с кулаками и матерился тоскливо, навзрыд. К Вере в дом ломился, стекла ей побил, еле оттащили. А на Троицын день Илья помер.
Любанька опять к Вере — кустами-огородами, чтоб не заметили. Стучалась, звала — не отвечает Вера. А войти Любанька не может — после того как она Вере закрутку на огороде сделала, Вера в ворота, в незаметном месте каком-то, иголку воткнула. И Любанька только вертится, а пока иголка есть — нельзя ей под воротами пройти.
— Вера, пусти, потолкуем! — кричала Любанька у забора. — Нас ведь сгубишь и себя!
Вспомнили о Любанькиных словах после того, как на третье лето девчонки в лесу пропали, а потом вернулись — мертвые. Рассказывают так: ветер сильный в тот день был, и из леса звуки всякие долетали — не то деревья скрипят, не то человек кричит. А девчонки-дуры, Галка с Тайкой, пошли посмотреть, не поспела ли земляника. И как провалились обе. Искали их до самого вечера, а ночью Тайкина мать фонарь во дворе зажгла, а сама у окна села — ждать, вдруг дочка вернется. Затихло все, ночь безлунная, черная, и вдруг видит Тайкина мать — ворота распахиваются и Тайка с Галкой входят. Лица у обеих серьезные, спокойные, волосы распущены, и одежда совсем не та, в какой уходили — рубахи какие-то длинные, белые. И глаза, это Тайкина мать хорошо запомнила, у них светлые стали, прозрачные, совсем как вода.
Мать вскочить хотела, к ним кинуться — а сама пальцем шевельнуть не может, застыла. Девчонки у окна встали, руки к ней тянут — а ноготки-то синие… И губами шевелят медленно, точно говорят что-то. Наконец мать Тайкина услышала:
— Будет вам, мамочка, плохо, пока не вернете, что взяли.
Мать застонала, дернулась, а девчонки на нее двинулись. Брови хмурят, и вода с рубашек течет. К самому окну подошли — и вдруг пропали, в морось водяную рассыпались.
Поняли в Стоянове, что надо к знающему человеку идти. А знающих — вроде бы, потому что трудно в такое верить, когда люди в космос летают, а с другой стороны, как не поверишь, если мертвые к живым ходят, — знающих и было на все село двое: Вера да Любанька. К Вере стучались — тихо, ставни закрыты, будто и нет никого. Пошли к Любаньке, а та на пороге уже ждет.
— Это Вера у них взяла. Сама к ней пойду, поговорю по-хорошему.
— Мы с тобой, уж заставим, — напирают стояновские.
Любанька на них глянула — у кого палка в руке, а кто и с ружьем явился. Лица со страху бледные, злые, а в глазах даже радость какая-то, точно на охоту вышли.
— Сидите, — говорит, — по домам. А то и вас заберут. Вон уже не одного, а двух сразу увели, во вкус вошли, значит.
Дождалась Любанька сумерек, в платок пуховый до глаз замоталась и к дому подруги своей заклятой пошла. Что потом было — это уже только с ее слов известно, может, и врала.
Рассказывала Любанька, что взяла с собой живой огонь — свечку церковную, чтобы посмотреть, кто это в темноте куролесит и людей забирает. Только вышла на улицу — видит, как вокруг девки и парни в белых сорочках бродят, все незнакомые. Увидели Любаньку — по кустам попрятались, по канавам, камни стали кидать, свечку из рук выбить норовят.
— Это веревочка у нее, с веревочкой играется, Павонька, а ну плюнь, животик заболит…
И еще приметил сосед, что глаза у Павы — «без мяса». Розовенького краешка во внутренних уголках не было, поверье есть такое, что если «мяса» нет — не жилец младенец.
Потом стали замечать, что Вера Паву совсем из дома выносить перестала, и не видно ее, и не слышно. Пошел слух, что девочка-то — больная. И Вера стала несчастная какая-то на вид, худая, и синяки на руках. Жалели ее многие, а чем дочка болеет — она не говорила.
Год прошел, забыли. А на следующее лето опять началось в Стоянове беспокойство. Теперь не только грядки топтали и в поле кругами выплясывали, так что трава качалась без ветра, но и в двери по ночам стучаться начали, в окна скрестись. Глянешь — пусто, отвернешься — скребет, точно ноготками. А на речке плескало ночью в темноте и выло тоненько.
У Вериного соседа, Ильи, вдобавок куры пропадать стали и собака сдохла ни с того ни с сего. Он и вышел раз ночью со двора, хотел поймать тех, кто безобразничает. Ружье взял.
На рассвете пастух нашел Илью в речке. Сидел Илья в камышах, посиневший, распухший, задыхался и квакал, точно досмеивался из последних сил. Лицо вздулось, как у утопленника, думали, помрет не днем, так к вечеру. Но Илья оклемался немного, только дурной совсем стал — все кидался на людей с кулаками и матерился тоскливо, навзрыд. К Вере в дом ломился, стекла ей побил, еле оттащили. А на Троицын день Илья помер.
Любанька опять к Вере — кустами-огородами, чтоб не заметили. Стучалась, звала — не отвечает Вера. А войти Любанька не может — после того как она Вере закрутку на огороде сделала, Вера в ворота, в незаметном месте каком-то, иголку воткнула. И Любанька только вертится, а пока иголка есть — нельзя ей под воротами пройти.
— Вера, пусти, потолкуем! — кричала Любанька у забора. — Нас ведь сгубишь и себя!
Вспомнили о Любанькиных словах после того, как на третье лето девчонки в лесу пропали, а потом вернулись — мертвые. Рассказывают так: ветер сильный в тот день был, и из леса звуки всякие долетали — не то деревья скрипят, не то человек кричит. А девчонки-дуры, Галка с Тайкой, пошли посмотреть, не поспела ли земляника. И как провалились обе. Искали их до самого вечера, а ночью Тайкина мать фонарь во дворе зажгла, а сама у окна села — ждать, вдруг дочка вернется. Затихло все, ночь безлунная, черная, и вдруг видит Тайкина мать — ворота распахиваются и Тайка с Галкой входят. Лица у обеих серьезные, спокойные, волосы распущены, и одежда совсем не та, в какой уходили — рубахи какие-то длинные, белые. И глаза, это Тайкина мать хорошо запомнила, у них светлые стали, прозрачные, совсем как вода.
Мать вскочить хотела, к ним кинуться — а сама пальцем шевельнуть не может, застыла. Девчонки у окна встали, руки к ней тянут — а ноготки-то синие… И губами шевелят медленно, точно говорят что-то. Наконец мать Тайкина услышала:
— Будет вам, мамочка, плохо, пока не вернете, что взяли.
Мать застонала, дернулась, а девчонки на нее двинулись. Брови хмурят, и вода с рубашек течет. К самому окну подошли — и вдруг пропали, в морось водяную рассыпались.
Поняли в Стоянове, что надо к знающему человеку идти. А знающих — вроде бы, потому что трудно в такое верить, когда люди в космос летают, а с другой стороны, как не поверишь, если мертвые к живым ходят, — знающих и было на все село двое: Вера да Любанька. К Вере стучались — тихо, ставни закрыты, будто и нет никого. Пошли к Любаньке, а та на пороге уже ждет.
— Это Вера у них взяла. Сама к ней пойду, поговорю по-хорошему.
— Мы с тобой, уж заставим, — напирают стояновские.
Любанька на них глянула — у кого палка в руке, а кто и с ружьем явился. Лица со страху бледные, злые, а в глазах даже радость какая-то, точно на охоту вышли.
— Сидите, — говорит, — по домам. А то и вас заберут. Вон уже не одного, а двух сразу увели, во вкус вошли, значит.
Дождалась Любанька сумерек, в платок пуховый до глаз замоталась и к дому подруги своей заклятой пошла. Что потом было — это уже только с ее слов известно, может, и врала.
Рассказывала Любанька, что взяла с собой живой огонь — свечку церковную, чтобы посмотреть, кто это в темноте куролесит и людей забирает. Только вышла на улицу — видит, как вокруг девки и парни в белых сорочках бродят, все незнакомые. Увидели Любаньку — по кустам попрятались, по канавам, камни стали кидать, свечку из рук выбить норовят.
Страница 4 из 8
