Кат

Второй стрелец был постарше годами, с черной бородой, заостренной книзу и плохо прикрывающей сабельный шрам на левой щеке. Кафтан на нем был поплоше, а шапка с заячьей выпушкой. Остановившись на верхней ступеньке, он нашел глазами иконку и перекрестился на нее. Движения его были степенны, а выражение лица строго и исполнено достоинства. Он прошел за молодым к нижней двери, подождал, пока тот заглянет в глазок и испуганно отпрянет, посмотрел и сам, долго и без страха.

Хозяин словно не замечал их. Сложив в горниле костерком щепки и поленья и накидав сверху углей, оторвал от куска бересты длинную ленту, белую с черными крапинками с одной стороны и светло-коричневую с другой, поджег ее от лампадки и, прикрывая ладонью огонь, жадно пожирающий ленту и коптящий густым черным дымом, отнес к горнилу и сунул в костерок. Подождав, пока пламя разгорится получше, подкинул углей и неспешно заработал мехами, которые наполнили помещение жалобным скрипом и лопотанием.

Шумно хлопнув дверью, в помещение зашел священник, высокий, дородный и круглолицый, с красными от мороза и водки щеками и носом, с окладистой светло-русой бородой, в черной рясе до пят, поверх которой был надет на длинной, до пупа, серебряной цепи серебряный крест с большим рубином в перекрестии. Правой рукой он цепко, как за рукоять меча, держался за основание креста. Простуженным басом поп спросил у хозяина, показав бородой на нижнюю дверь:

— Там?

— А куда он денется, мертвый? — сказал кат.

— Ну, мало ли?! От колдуна всего можно ждать! — Поп выставил крест вперед, открыл нижнюю дверь и вошел в нее со словами: — Господи, спаси и сохрани…

И стрельцы скрылись за дверью. Вскоре оттуда выскочил юноша, опростоволосился, истово перекрестился несколько раз и вытер шапкой побледневший лоб. Второй стрелец выбрался задом, волоча за собой голое, задубелое человеческое тело, казавшееся черным от синяков и засохшей крови. Лицо трупа было обезображено, без ноздрей, губ и ушей, а закатившиеся глаза смотрели пустыми белками, напоминая комочки снега на саже. Грудь была разворочена, поломанные ребра походили на сучья с ободранной корой. Юный стрелец подождал, пока тело перетянут через порог, подхватил не сгибающиеся ноги с обожженными ступнями. Последним вышел поп, остановился на пороге, осенил крестным знамением комнату, из которой вынесли труп, и закрыл дверь, произнося:

— Во имя отца, и сына, и святого духа, аминь!

Стрельцы вытащили мертвого колдуна во двор, послышалось испуганное ржание и голос юноши:

— Балуй, сволочь!

Направился к выходу и священник, но хозяин преградил ему дорогу.

— Батюшка, молебен хочу… — скороговоркой произнес он.

— Чего тебе? — не понял священник.

— Молебен, во спасение души грешной, — повторил кат. — Вчера поутру в лесу шатуна на рогатину посадил. Шкуру хочу… в уплату за молебен…

— А-а! Ну, давай… Во спасение души — это надо, особенно тебе. Работенка у тебя того … — он посмотрел на орудия пыток, на хозяина — не обиделся ли? — и добавил: — Богоугодное дело делаешь — там зачтется… А шкуру давай. Мне сегодня уже поднесли одну. Ночью, слыхал, переполох был?

— Нет, спал я, — ответил хозяин, пряча глаза.

— Ну, здоров ты спать! Такой шум был — всех на ноги поднял, кроме тебя!

— А что стряслось?

— Медведь в терем княжеский залез, в коморку к ключнику. Разодрал его в клочья — если б не золотая серьга, не опознали бы. И дворового помял. Хорошо, стрельцы подоспели, управились с косолапым.

— Медведь? Ключника? — переспросил кат.

— Ага. Тоже шатун. Лето сухое было, не нагуляли жирку, — сказал поп. — Непонятно только, как он в коморку забрался. Окно в ней зарешеченное, а дверь изнутри н засов была заперта, вышибали, когда услышали оттуда рев и крики. Странно все это. И зелья всякие в коморке нашли. С червоточинкой был ключник. Давно я к нему приглядывался, да не за что было зацепиться, ловок был, сукин сын! Ну, о покойниках или хорошо, или… — он перекрестился, потом боевито вскинул голову и цепче ухватился за крест.

— Где там твоя шкура?

— Сейчас.

Кат исчез за нижней дверью и вернулся через короткое время с пустыми руками и растерянным лицом.

— Нету, — промолвил он и подозрительно посмотрел вслед ушедшим стрельцам. — Вчера вечером была. Когда мертвеца затаскивал, была, ей-богу!

— Хитришь, братец!

— Истинный крест, не вру! — перекрестившись, поклялся кат. Поняв, что ему не верят, предложил: — Может, это — золотой? — Он вынул из-за пазухи мешочек, достал из него монету с зазубриной на обрезе. — За молебен… во спасение… Нет, дарю на церковь.

Поп проверил монету, впившись в нее белыми крупными клыками, довольно улыбнулся и спрятал в загашник под рясу. Благословив ката, протянул ему серебряный крест для поцелуя.