Женщина в махровом халате переставила пучки цветов в обрезанных пластиковых бутылках, взяла у водителя сигарету и сипло сказала…
Добавить в моё избранное
14 мин, 28 сек 11991
У нее не было волос, и лысую голову покрывало что-то густо-черное — наверное, сажей вымазали. А под этим черным улыбалось вытянутое, радостное и немного удивленное лицо с темными глазками-кружками, красной дугой рта и ослепительными малиновыми щеками. Кукла была без платья, она лежала, прислонившись головой к древесному корню и безмятежно раскинув в стороны руки-ноги с грубыми швами.
Анька-мелкая, чуть не забыв надеть трусики, схватила куклу, которая мягко и благодарно обняла ее, и выбежала обратно на поляну:
— Девчонки, смотрите!
Кукла долго переходила из рук в руки, только Маша не стала ее трогать, сказав, что в ней, наверное, вши.
— А что, если она… — Катя долго смотрела в непроницаемое улыбающееся лицо. — Ну, с тех времен осталась?
— Да, мне бабушка рассказывала — тогда сами кукол шили, — кивнула Оля.
— Вы что, — скептически прищурилась Маша. — Истлела бы давно. Лет-то сколько прошло.
— А если уцелела? — не сдавалась Катя. — Даже мамонтов вон целых находят…
— Угу, в вечной мерзлоте.
— А если ее доской какой-нибудь придавило? Или камнем? Или она в погребе лежала, там тоже холодно…
— Да не может такого быть. Вы посмотрите, какая она крепкая, будто вчера сшили. — Маша наконец потянулась к кукле, двумя пальцами взяла ее за малиновый румянец и дернула.
Обмякшее тело куклы осталось в руках у Аньки-мелкой, а Маша скривилась и отбросила оторванную тряпичную голову. Колька, который только этого и ждал, футбольным пинком зашвырнул куклину голову далеко, к самому автобусу. Моментально заревевшая Анька-мелкая побежала за ней, подобрала и счистила землю с улыбающегося лица.
Галина Ивановна с чувством выполненного долга смотрела на камень, обрамленный пунцовыми гвоздиками. Она записала что-то на листке с распечаткой и хлопнула в ладоши, прижав лиловую папку подбородком к груди:
— В автобус!
Дети, дощипав букетики мелких весенних цветов и рассовав по карманам приглянувшиеся камешки — с прозеленью, мерцающими вкраплениями и дырочками, как на «курином боге», — послушно выстроились в очередь к дверям.
А когда Павел Никодимович и множество ему подобных отбивали Петрушкин Лог у иностранных врагов, которые даже говорить по-человечески не умели, только каркали что-то, в треске пожаров все слышали нескончаемый вой. Это кикиморы выли, пузырясь ожогами и беспомощно глядя темными пуговками глаз на то, как горят хозяйские обжитые дома. А еще раньше, когда в деревню пришли немецкие люди, за ними приковыляли другие чужаки. Ногастые, полупрозрачные, на ровной земле они все время спотыкались — привыкли к горам, к каменистым пещерам, из которых люди, сами того не зная, выдернули их вместе с железной рудой. Невидимые человеческому роду, как кикиморы с домовиками, они кидались камнями из темноты, нашептывали жуткие сны спящим и присасывались по ночам к синеватым грудям женщин, родивших невовремя. Их подземные сокровища переплавили в оружие, а сами они зверели на чужбине от одиночества и неумолкающего грохота войны. Обезумевшие, с глазами, застывшими, как у зарезанной свиньи, они гонялись за каждой тенью, роняя серые хлопья слюны, и залезали на кого придется: на кикимор, лешачих, даже банниц не боялись и женой гуменного не брезговали… А потом отгрызали голову и рвали когтистыми задними лапами брюхо на кусочки, чтобы не завязался плод нечистой крови. Да только иногда этого мало было…
Оля, Катя и Кирилл смотрели с облегчением, как тает в предвечернем легком тумане Петрушкин Лог. Они не признались друг другу, что им было страшно, но по расплывавшимся постепенно улыбкам все всё поняли. В салоне больше не пахло кладбищенскими гвоздиками. Галина Ивановна угловатым уверенным почерком писала в тетради, а Вася и Костик опять наполнили автобус упругим ритмом и бескомпромиссными выкриками: «Я отказываюсь просекать эти темы, поколение, вставай против засилья системы».
Автобус выехал на трассу, и мимо с шуршанием проносились машины с хищными и недоумевающими мордами. В салоне то и дело раздавался смех — там, где оказывалась улыбающаяся куклина голова, которую передавали по рукам.
— Выкиньте эту гадость, — в очередной раз сказала Галина Ивановна. — И помойте потом руки с мылом!
— Мусорки нет, — смеялись дети.
Откуда им было знать, что сгибень, плод нечистой крови, всегда сначала улыбается.
Анька-мелкая наконец отвоевала куклину голову, и они с Анжелой, прихватив ее каждая со своей стороны, под то место, где должен был быть подбородок, подняли большой шарик из серой грубой ткани вверх.
— На тетю Иру похожа, — изучив малиновые щеки и нарисованные сажей волосы, сказала Анжела.
Большой жук ударился в окно и исчез, оставив на стекле желтое пятно своих внутренностей.
Куклина голова шевельнулась и вывернулась вдруг наизнанку, показав новое лицо из темной комковатой плоти.
Анька-мелкая, чуть не забыв надеть трусики, схватила куклу, которая мягко и благодарно обняла ее, и выбежала обратно на поляну:
— Девчонки, смотрите!
Кукла долго переходила из рук в руки, только Маша не стала ее трогать, сказав, что в ней, наверное, вши.
— А что, если она… — Катя долго смотрела в непроницаемое улыбающееся лицо. — Ну, с тех времен осталась?
— Да, мне бабушка рассказывала — тогда сами кукол шили, — кивнула Оля.
— Вы что, — скептически прищурилась Маша. — Истлела бы давно. Лет-то сколько прошло.
— А если уцелела? — не сдавалась Катя. — Даже мамонтов вон целых находят…
— Угу, в вечной мерзлоте.
— А если ее доской какой-нибудь придавило? Или камнем? Или она в погребе лежала, там тоже холодно…
— Да не может такого быть. Вы посмотрите, какая она крепкая, будто вчера сшили. — Маша наконец потянулась к кукле, двумя пальцами взяла ее за малиновый румянец и дернула.
Обмякшее тело куклы осталось в руках у Аньки-мелкой, а Маша скривилась и отбросила оторванную тряпичную голову. Колька, который только этого и ждал, футбольным пинком зашвырнул куклину голову далеко, к самому автобусу. Моментально заревевшая Анька-мелкая побежала за ней, подобрала и счистила землю с улыбающегося лица.
Галина Ивановна с чувством выполненного долга смотрела на камень, обрамленный пунцовыми гвоздиками. Она записала что-то на листке с распечаткой и хлопнула в ладоши, прижав лиловую папку подбородком к груди:
— В автобус!
Дети, дощипав букетики мелких весенних цветов и рассовав по карманам приглянувшиеся камешки — с прозеленью, мерцающими вкраплениями и дырочками, как на «курином боге», — послушно выстроились в очередь к дверям.
А когда Павел Никодимович и множество ему подобных отбивали Петрушкин Лог у иностранных врагов, которые даже говорить по-человечески не умели, только каркали что-то, в треске пожаров все слышали нескончаемый вой. Это кикиморы выли, пузырясь ожогами и беспомощно глядя темными пуговками глаз на то, как горят хозяйские обжитые дома. А еще раньше, когда в деревню пришли немецкие люди, за ними приковыляли другие чужаки. Ногастые, полупрозрачные, на ровной земле они все время спотыкались — привыкли к горам, к каменистым пещерам, из которых люди, сами того не зная, выдернули их вместе с железной рудой. Невидимые человеческому роду, как кикиморы с домовиками, они кидались камнями из темноты, нашептывали жуткие сны спящим и присасывались по ночам к синеватым грудям женщин, родивших невовремя. Их подземные сокровища переплавили в оружие, а сами они зверели на чужбине от одиночества и неумолкающего грохота войны. Обезумевшие, с глазами, застывшими, как у зарезанной свиньи, они гонялись за каждой тенью, роняя серые хлопья слюны, и залезали на кого придется: на кикимор, лешачих, даже банниц не боялись и женой гуменного не брезговали… А потом отгрызали голову и рвали когтистыми задними лапами брюхо на кусочки, чтобы не завязался плод нечистой крови. Да только иногда этого мало было…
Оля, Катя и Кирилл смотрели с облегчением, как тает в предвечернем легком тумане Петрушкин Лог. Они не признались друг другу, что им было страшно, но по расплывавшимся постепенно улыбкам все всё поняли. В салоне больше не пахло кладбищенскими гвоздиками. Галина Ивановна угловатым уверенным почерком писала в тетради, а Вася и Костик опять наполнили автобус упругим ритмом и бескомпромиссными выкриками: «Я отказываюсь просекать эти темы, поколение, вставай против засилья системы».
Автобус выехал на трассу, и мимо с шуршанием проносились машины с хищными и недоумевающими мордами. В салоне то и дело раздавался смех — там, где оказывалась улыбающаяся куклина голова, которую передавали по рукам.
— Выкиньте эту гадость, — в очередной раз сказала Галина Ивановна. — И помойте потом руки с мылом!
— Мусорки нет, — смеялись дети.
Откуда им было знать, что сгибень, плод нечистой крови, всегда сначала улыбается.
Анька-мелкая наконец отвоевала куклину голову, и они с Анжелой, прихватив ее каждая со своей стороны, под то место, где должен был быть подбородок, подняли большой шарик из серой грубой ткани вверх.
— На тетю Иру похожа, — изучив малиновые щеки и нарисованные сажей волосы, сказала Анжела.
Большой жук ударился в окно и исчез, оставив на стекле желтое пятно своих внутренностей.
Куклина голова шевельнулась и вывернулась вдруг наизнанку, показав новое лицо из темной комковатой плоти.
Страница 4 из 5
