Если вам выпало счастье оказаться родителем музыкально одаренного ребенка, то вам знакома вся эта фестивальная круговерть. Я не имею в виду тусовки международного уровня, нет. Я говорю о конкурсах, которые проводятся в школьных актовых залах или церковных холлах, насквозь продуваемых сквозняками, и где главная награда — мелочь в почтовом конверте. Я говорю о холодных субботних утрах, немногочисленной аудитории, состоящей главным образом из учителей пения, взволнованных родителей и, конечно, судей, профессионализм которых варьируется в зависимости от того, насколько их оценки отличаются от ваших. И о юных голосах, срывающихся от волнения.
Добавить в моё избранное
14 мин, 47 сек 16080
Как вы, наверное, уже догадались, и я там был. Не в качестве участника, упаси бог! Когда пою я, даже наша собака удирает из дому. А юному дарованию поддержка взрослых необходима, как автогонщику — бригада механиков. В этом качестве выступали родители. Подвезти, подбодрить и все такое. Некоторых детей сопровождала целая куча родственников, и это в сущности была бесплатная клака среди не слишком щедрой на аплодисменты публики. Но мы не такие.
Когда моей Вики — Виктории! — исполнилось двенадцать, ей стало лень заниматься и потребовалось некоторое принуждение, в пределах разумного конечно. Но мысль о сопроводительной команде, представляющей собой все живые листья семейного древа, приводила ее в ужас. — Кто-то один из вас может прийти, — заявила она. — Но не надо усаживаться в первом ряду и мозолить мне глаза. Это было в прошлом году. Вики любила петь и делала это неплохо, но не видела в этом занятии смысл жизни. Дорога на очередной субботний конкурс заняла у нас около часа и привела в крошечный городок на побережье, название которого вам ни о чем не скажет. Вики взяла с собой ноты, бланк участницы и бутылку минералки. Ежегодные певческие фестивали проводились в этом городке с 1948 года, и мы уже дважды здесь побывали. В этом году учительница Виктории заявила ее в четырех различных номинациях. На целый день. Помещение для первого выступления понравилось нам меньше всего — актовый зал с высоким потолком и крошечной сценой, об акустике говорить не приходилось. Собственно, говорить о ней вы могли, но вам пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным. И в это время года там было так холодно, что пар шел изо рта.
Мы посидели в машине.
— Ну что ж, — сказал я, — тебе еще что-нибудь нужно? Дочка покачала головой.
Я знал, что у нее уже несколько дней побаливает горло, и она была не в лучшей форме. Мы вошли. Конкурс уже начался. Мы дождались перерыва между выступлениями и, обойдя треногу с видеокамерой, заняли свои места. Стол судьи стоял по центру, а место солистов — справа от рояля перед сценой. Задник сцены был задрапирован тканью, разрисованной по мотивам «Волшебника страны Оз». Судья оказалась женщиной далеко за пятьдесят, с прямой спиной, напудренная и немного угрюмая. Впрочем, я давно уже определил для себя, что бессмысленно пытаться оценить человека, пока он ничего вам не сказал. Викино выступление было в середине программы. Сейчас выступали самые младшие. Низкое зимнее солнце проникало сквозь окна в конце зала, заставляя солистов щуриться.
Утро, детские голоса… Некоторые пели чисто, большинство — не очень, но каждый из них был чьим-то счастьем. Эндрю Ллойд Уэббер пользовался подавляющим успехом. За полчаса мы три раза прослушали «Свист на ветру», за которым последовало «Я просто девушка, которая не может сказать» нет«. Я узнал нескольких конкурсантов прошлого года. Дошла очередь до Вики. Она исполнила свою песню и, вернувшись, произнесла:»
— Это было отвратительно.
Это не было отвратительно, но мы-то знали, что она может лучше. А я к тому же полагал, как, вероятно, и большинство из присутствующих здесь родителей, что только мой ребенок и заслуживал внимания, а все остальные могли бы уже разъезжаться по домам. Вот кто-то пропел сценку из «Энни», сольную партию из «Отверженных», вслед за этим снова «Свист на ветру», судья что-то черкнула в своем блокноте и вызвала следующую конкурсантку.
Имя было какое-то экзотическое, я толком не расслышал и заглянул в программку. Чантл. Девочку звали Чантл. Это выделяло ее среди множества Эмм и Дженни. На другом конце ряда произошло какое-то движение, и я вытянул шею, чтобы разглядеть это чудо. Маленькая девочка лет восьми-девяти в кардигане и платье, напоминающем занавеси в конторе ритуальных услуг. Девочка встала у рояля, ожидая кивка судьи. Аккомпаниатор сыграл вступление, и мы услышали изумительную интерпретацию темы «Не плачь по мне, Аргентина».
Если позволите, вот мое впечатление. Это было совершенно и вместе с тем — ужасно. Причину такой двойственности я и сейчас не могу объяснить. Дикция певицы была четкой, интонация — безупречной. Чантл выводила мелодию строго по нотам и сопровождала сюжетные повороты песни приличествующими жестами, как актриса. Но видеть восьмилетнего ребенка, так точно передающего взрослые, я бы даже сказал матерые, движения души, было все равно, что наблюдать за прожженной вертихвосткой, имитирующей эротическое возбуждение. Юная конкурсантка пела с пугающим старанием. Если на первый такт она прижимала ладони к сердцу, а на следующий простирала руки к зрителям, то, когда соответствующие такты проигрывались вновь, жесты повторялись с безукоризненной точностью. Чантл смогла даже воспроизвести оригинальную американскую интонацию песни.
Я поискал глазами родителей этого вундеркинда. Ага, вот ее мать. Рядом с нею сидел мальчик лет пяти-шести. Обыкновенный мальчик, ерзающий на своем месте, вертя головой во все стороны.
Когда моей Вики — Виктории! — исполнилось двенадцать, ей стало лень заниматься и потребовалось некоторое принуждение, в пределах разумного конечно. Но мысль о сопроводительной команде, представляющей собой все живые листья семейного древа, приводила ее в ужас. — Кто-то один из вас может прийти, — заявила она. — Но не надо усаживаться в первом ряду и мозолить мне глаза. Это было в прошлом году. Вики любила петь и делала это неплохо, но не видела в этом занятии смысл жизни. Дорога на очередной субботний конкурс заняла у нас около часа и привела в крошечный городок на побережье, название которого вам ни о чем не скажет. Вики взяла с собой ноты, бланк участницы и бутылку минералки. Ежегодные певческие фестивали проводились в этом городке с 1948 года, и мы уже дважды здесь побывали. В этом году учительница Виктории заявила ее в четырех различных номинациях. На целый день. Помещение для первого выступления понравилось нам меньше всего — актовый зал с высоким потолком и крошечной сценой, об акустике говорить не приходилось. Собственно, говорить о ней вы могли, но вам пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным. И в это время года там было так холодно, что пар шел изо рта.
Мы посидели в машине.
— Ну что ж, — сказал я, — тебе еще что-нибудь нужно? Дочка покачала головой.
Я знал, что у нее уже несколько дней побаливает горло, и она была не в лучшей форме. Мы вошли. Конкурс уже начался. Мы дождались перерыва между выступлениями и, обойдя треногу с видеокамерой, заняли свои места. Стол судьи стоял по центру, а место солистов — справа от рояля перед сценой. Задник сцены был задрапирован тканью, разрисованной по мотивам «Волшебника страны Оз». Судья оказалась женщиной далеко за пятьдесят, с прямой спиной, напудренная и немного угрюмая. Впрочем, я давно уже определил для себя, что бессмысленно пытаться оценить человека, пока он ничего вам не сказал. Викино выступление было в середине программы. Сейчас выступали самые младшие. Низкое зимнее солнце проникало сквозь окна в конце зала, заставляя солистов щуриться.
Утро, детские голоса… Некоторые пели чисто, большинство — не очень, но каждый из них был чьим-то счастьем. Эндрю Ллойд Уэббер пользовался подавляющим успехом. За полчаса мы три раза прослушали «Свист на ветру», за которым последовало «Я просто девушка, которая не может сказать» нет«. Я узнал нескольких конкурсантов прошлого года. Дошла очередь до Вики. Она исполнила свою песню и, вернувшись, произнесла:»
— Это было отвратительно.
Это не было отвратительно, но мы-то знали, что она может лучше. А я к тому же полагал, как, вероятно, и большинство из присутствующих здесь родителей, что только мой ребенок и заслуживал внимания, а все остальные могли бы уже разъезжаться по домам. Вот кто-то пропел сценку из «Энни», сольную партию из «Отверженных», вслед за этим снова «Свист на ветру», судья что-то черкнула в своем блокноте и вызвала следующую конкурсантку.
Имя было какое-то экзотическое, я толком не расслышал и заглянул в программку. Чантл. Девочку звали Чантл. Это выделяло ее среди множества Эмм и Дженни. На другом конце ряда произошло какое-то движение, и я вытянул шею, чтобы разглядеть это чудо. Маленькая девочка лет восьми-девяти в кардигане и платье, напоминающем занавеси в конторе ритуальных услуг. Девочка встала у рояля, ожидая кивка судьи. Аккомпаниатор сыграл вступление, и мы услышали изумительную интерпретацию темы «Не плачь по мне, Аргентина».
Если позволите, вот мое впечатление. Это было совершенно и вместе с тем — ужасно. Причину такой двойственности я и сейчас не могу объяснить. Дикция певицы была четкой, интонация — безупречной. Чантл выводила мелодию строго по нотам и сопровождала сюжетные повороты песни приличествующими жестами, как актриса. Но видеть восьмилетнего ребенка, так точно передающего взрослые, я бы даже сказал матерые, движения души, было все равно, что наблюдать за прожженной вертихвосткой, имитирующей эротическое возбуждение. Юная конкурсантка пела с пугающим старанием. Если на первый такт она прижимала ладони к сердцу, а на следующий простирала руки к зрителям, то, когда соответствующие такты проигрывались вновь, жесты повторялись с безукоризненной точностью. Чантл смогла даже воспроизвести оригинальную американскую интонацию песни.
Я поискал глазами родителей этого вундеркинда. Ага, вот ее мать. Рядом с нею сидел мальчик лет пяти-шести. Обыкновенный мальчик, ерзающий на своем месте, вертя головой во все стороны.
Страница 1 из 4
