Я отчетливо помню вечер, когда ты проявила интерес к моему шкафу…
Добавить в моё избранное
17 мин, 1 сек 1500
— Ты вообще по жизни ничего не хочешь!
Что-то новенькое.
Ждать финала уже недолго.
Одной будней ночью, когда я сплю, ты обшариваешь мои карманы. Позвякивает мелочь, тебя рядом нет. Я просыпаюсь. Но хитрю, притворяюсь спящим.
Ты пересчитываешь мои деньги, кладешь их обратно. Сегодня — удивительное дело! — тебя интересуют вовсе не они.
Ты перебираешь связку ключей на моем брелоке. Большие, длинные ключи — не то. Ты разглядываешь маленькие. Света достаточно, на улице — полнолуние.
Подходишь к шкафу, вставляешь в скважину первый ключ. Но он — от почтового ящика.
Зато второй маленький ключ — подходит. Ты на мгновение замираешь — сама не веришь своему счастью.
— Ну, и зачем? — спрашиваю я.
Тебя как ошпаривают. Ты поворачиваешься ко мне, грудь выпала из ночнушки. Ты особенно сексуальна сейчас, в этот момент, пойманная с поличным.
— Иди сюда, — хлопаю я ладонью по краю постели.
Мне интересно, что ты скажешь.
И ты говоришь:
— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?
Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.
Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.
— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.
Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:
— И ты рылась у меня в карманах.
— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!
— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит для этого есть причины!
Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.
А ты уже прорываешь фронт:
— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?
— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.
— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.
— Я? — Я хохочу.
Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.
— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.
Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.
Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.
Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.
— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!
— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…
В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.
Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.
А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?
— Стой, дура!
«Клац!» — щелкает замок.
Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.
«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.
Может ведь ничего не произойти?
Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.
Не надо ничего, пожалуйста.
Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.
Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.
Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.
Запястье — серое, будто пыльное.
Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.
Что-то трещит.
Я блюю. На себя, на постель, на пол.
Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.
Что угодно, лишь бы не видеть.
Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.
Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.
Но это не грудь. Это твое лицо.
Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.
Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем.
Что-то новенькое.
Ждать финала уже недолго.
Одной будней ночью, когда я сплю, ты обшариваешь мои карманы. Позвякивает мелочь, тебя рядом нет. Я просыпаюсь. Но хитрю, притворяюсь спящим.
Ты пересчитываешь мои деньги, кладешь их обратно. Сегодня — удивительное дело! — тебя интересуют вовсе не они.
Ты перебираешь связку ключей на моем брелоке. Большие, длинные ключи — не то. Ты разглядываешь маленькие. Света достаточно, на улице — полнолуние.
Подходишь к шкафу, вставляешь в скважину первый ключ. Но он — от почтового ящика.
Зато второй маленький ключ — подходит. Ты на мгновение замираешь — сама не веришь своему счастью.
— Ну, и зачем? — спрашиваю я.
Тебя как ошпаривают. Ты поворачиваешься ко мне, грудь выпала из ночнушки. Ты особенно сексуальна сейчас, в этот момент, пойманная с поличным.
— Иди сюда, — хлопаю я ладонью по краю постели.
Мне интересно, что ты скажешь.
И ты говоришь:
— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?
Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.
Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.
— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.
Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:
— И ты рылась у меня в карманах.
— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!
— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит для этого есть причины!
Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.
А ты уже прорываешь фронт:
— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?
— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.
— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.
— Я? — Я хохочу.
Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.
— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.
Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.
Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.
Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.
— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!
— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…
В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.
Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.
А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?
— Стой, дура!
«Клац!» — щелкает замок.
Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.
«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.
Может ведь ничего не произойти?
Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.
Не надо ничего, пожалуйста.
Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.
Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.
Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.
Запястье — серое, будто пыльное.
Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.
Что-то трещит.
Я блюю. На себя, на постель, на пол.
Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.
Что угодно, лишь бы не видеть.
Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.
Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.
Но это не грудь. Это твое лицо.
Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.
Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем.
Страница 2 из 5
