Зубодёр

Получив желаемое подтверждение, дядя проследовал в кабинет. Напуганный, я всё ещё сидел на лестнице и прислушивался к каждому шороху. Из кабинета до меня донёсся скрип перьевой ручки. Потом дядя Эверетт снова вышел. Несмотря на душную ночь, на нём был белый льняной пиджак. Одну руку он держал в кармане, но я видел его бледные пальцы, сжимавшие рукоять пистолета. По всей видимости, дядя не заметил меня, открыл парадную дверь и растворился во тьме.

Я ждал его возвращения, но дядя не вернулся. Диоген сидел за запертой дверью, не реагируя на стук и мольбы. Ночь мы провели без дяди Эверетта. Настало завтра, а я всё ждал. Прошло утро, затем часы пробили двенадцать, пошла вторая половина дня. Диоген продолжал скрываться в своей комнате, а дядя Эверетт всё не возвращался. Мне было дурно от страха.

Отец вернулся вечером, и вид у него был мрачный. Из своей комнаты я слышал приглушенные голоса, доносившиеся с первого этажа. Наконец, около девяти вечера отец вызвал меня в свой кабинет. Не говоря ни слова, он протянул неразборчиво написанную записку. Я до сих пор помню её содержание — слово в слово.

Дорогой Линней,

Сегодня вечером я ходил на улицу Монтегю к М. Дюфуру. По незнанию, я сглупил и пошёл туда, не подстраховавшись. Но возвращаюсь я не тем, что был прежде. Я мог бы препоручить это дело полиции, но — в силу причин, которые могут быть раскрыты, а могут остаться невыясненными — это то, с чем я хотел бы разобраться лично. Если бы ты побывал внутри того дома, Линней, ты бы понял. Эта гнусь, именующая себя Морусом Дюфуром, не имеет права на дальнейшее существование.

Понимаешь, Линней, у меня не было выбора. Дюфур считал себя ограбленным. И я задобрил его. В противном случае, он не отпустил бы ребёнка. Он проделывал страшные вещи. Их следы останутся со мной до конца моих дней.

Если я не вернусь со своей вылазки, юные Диоген и Алоиз могут сообщить тебе все дальнейшие детали по этому вопросу.

Прощай, кузен. По прежнему,

Искренне твой,

Эверетт.

Когда я вернул записку, отец пристально посмотрел на меня:

— Алоиз, не желаешь ли ты объяснить, что это значит? — мягко произнес он, но, тем не менее, звук его голоса сомкнулся вокруг меня подобно стальному капкану.

Сбивчиво — в голосе моём звучали замешательство, стыд и страх — я рассказал отцу обо всём, что случилось. Тот внимательно слушал, не задавая вопросов, не прерывая течения моего повествования. Когда я договорил, отец откинулся на спинку кресла и, сохраняя молчание, задумчиво закурил сигарету. Стоило сигарете превратиться в щепотку пепла в пальцах, он выбросил окурок в пепельницу, подался вперёд и снова прочитал дядину записку. Затем отец глубоко вздохнул, поднялся на ноги, разгладил рубашку, открыл ящик стола и извлёк револьвер. Убедившись, что оружие заряжено, он спрятал его за спиной, затолкав за пояс брюк.

— Папа, что ты собираешься делать? — спросил я, хоть мне и так всё было понятно.

— Собираюсь выяснить, что случилось с твоим дядей Эвереттом, — ответил он, выходя из кабинета и направляясь к парадной двери.

— Возьми меня! — выпалил я.

Отец взглянул на меня и слегка прищурился от удивления.

— Не могу, сынок, — ответил он.

— Но это я виноват! Я должен пойти! Разве ты не понимаешь? — я вцепился в манжету его рубашки. Я просил. Требовал. Умолял.

Наконец, отец медленно кивнул:

— Очень хорошо. Может быть, это — что бы это ни было — преподаст тебе урок.

Прежде чем открыть дверь, отец обернулся, будто свежая мысль пришла ему в голову, взял керосиновую лампу, и мы рискнули выйти в ночь.

Всего лишь несколько вечеров назад я прошел по улице Дофин и свернул на Монтегю — точь-в-точь как мы шагали сейчас. Тогда я раздумывал, каким же глупцом был мой брат, и был очень раздражён тем, что лично мне придется переубеждать его. Теперь же, когда мы приближались к тёмному, безмолвному дому Дюфура, эти мысли тяжёлым камнем лежали у меня на душе.

Ночь была ветреной и куда более тревожной, чем ночь моей предыдущей прогулки. Ветер раскачивал ветви деревьев, отчего их стволы содрогались, издавая стонущие звуки. По дороге кружились отбрасываемые уличными фонарями тени. Дома, мимо которых мы шли, лежали во мраке, их ставни были наглухо заперты в ожидании надвигающейся бури. Подняв глаза к небу, я увидел, как перед огромной жёлтой луной проносит ветром редкие облака. Несмотря на присутствие отца, меня охватил смертельный ужас — такой, какого я вряд ли испытывал до или после этой ночи.

Пендергаст замолчал. Немного погодя, он встал и принялся ходить из угла в угол, совсем как мсье Бертан сорока пятью минутами раньше. Он остановился у камина, поворошил кочергой угли, и отблески искр угасающего пламени заплясали по комнате. Обойдя библиотеку ещё несколько раз, агент направился к серванту и налил себе щедрую порцию бренди.