Белое шелковое платье

И Мэри Джейн сказала:

— Спорим, у тебя нет мамы, ты все придумала, — она сказала.

Я разозлилась на нее. У меня есть мама, я знаю. Я очень злюсь, если она говорит, что я все придумала. Она назвала меня лгуньей. Я хочу сказать, из-за туалетного столика, и кровати, и портрета, и платья, и потом всего-всего.

Я сказала:

— Потому что ты вредная! Подожди, я тебе покажу.

Я посмотрела в бабушкину комнату. Она спала и храпела. Я опять спустилась вниз, я сказала Мэри Джейн, что туда можно идти, бабушка не узнает. Потом она больше не очень вредничала. Она стала ухмыляться, как она это всегда делает. А потом она испугалась и закричала, она ударилась о стол, который наверху в вестибюле. Я назвала её трусихой. Она сказала, что у них в доме не бывает так темно, как в нашем.

Мы были в маминой комнате. Было темно, ничего не было видно. Тогда я отодвинула шторы. Совсем немножко, чтобы Мэри Джейн видела.

— Вот комната моей мамы, — я сказала. — Может быть, я это выдумала?

Она осталась у дверей и больше не хотела вредничать. Она смотрела вокруг. Она подпрыгнула, когда я взяла ее за руку. Я сказала:

— Иди сюда.

Я села на кровать и сказала:

— Это кровать моей мамы, смотри какая мягкая.

Она опять ничего не ответила.

— Трусиха! — я ей сказала.

— Это неправда, — она ответила.

Я сказала ей сесть на кровать, потому что нельзя узнать, какая мягкая кровать, если не сидеть. Тогда она села рядом.

— Потрогай, как мягко, — я сказала. — Понюхай, как хорошо пахнет.

Я закрыла глаза, только все было не так как всегда, было очень странно. Потому что со мной была Мэри Джейн.

— Перестань трогать покрывало, — я ей сказала.

— Это ты мне сказала трогать его, — она ответила.

— Идем, что я покажу, — я сказала и потянула ее с кровати. — Это туалетный столик.

Я потащила ее показать столик. Она попросила уйти отсюда.

Я показала ей зеркало. Мы посмотрелись в зеркало. У нее лицо было совсем белое.

— Мэри Джейн — трусиха, — я сказала.

— Это неправда, это неправда! И потом, это в гостях, где совсем темно и так тихо. И потом, здесь пахнет, — она сказала.

Тогда я очень разозлилась.

— Здесь совсем не пахнет!

— Пахнет! Это ты говоришь, что нет.

Я еще больше разозлилась.

— Здесь пахнет, как хорошие вещи, красивые вещи!

— Нет, здесь пахнет, будто в комнате твоей мамы кто-то больной.

— Не смей говорить, будто в маминой комнате кто-то больной! — я сказала.

— А потом, ты мне не показала платье. Ты мне соврала! Здесь нет никакого платья.

Меня будто стало жечь внутри, и я дернула ее за волосы.

— Я тебе покажу! — я сказала, — и не смей больше говорить, что я лгунья!

Я сняла ключ с крючка. Встала на колени и открыла сундучок ключом.

— Фу, это пахнет как помойка!

Я ее схватила ногтями. Она вырвалась и страшно разозлилась.

— Я не хочу, чтобы ты меня щипала! — она сказала.

У нее все лицо было красное.

— Я все расскажу моей маме! Ты совсем ненормальная, это вовсе не белое платье. Оно совсем противное и грязное!

— Нет, оно не грязное, я сказала.

Я совсем громко кричала, не понимаю, как бабушка не услышала. Я достала платье из сундучка. Я подняла его высоко, чтобы она видела, что платье такое белое. Платье развернулось и зашумело, будто дождь на улице, и низ платья опустился на пол.

— Оно белое, — я сказала. — Совсем белое, и потом чистое, и все из шелка.

— Нет, — она была как бешеная, и совсем красная. — Там есть дырка.

Я еще больше разозлилась.

— Если бы мама была здесь, она бы тебе показала.

— У тебя нет мамы, — она сказала.

Когда она говорила это, она была совсем некрасивая. Я ее ненавижу.

— У меня есть мама, — я показала пальцем на мамин портрет.

— Так здесь в твоей дурацкой комнате совсем темно и ничего не видно!

Я ее толкнула очень сильно, и она ударилась о письменный стол.

— Теперь смотри! — я сказала про портрет. — Это моя мама! Это самая красивая дама на свете.

— Она противная, у нее странные руки. У нее так торчат зубы!

Потом я не помню ничего. Мне показалось, что платье само зашевелилось в моих руках. Мэри Джейн закричала, я больше ничего не помню. Было очень темно, словно окна были закрыты шторами. Все равно я больше ничего не видела. Я больше ничего не слышала, только «странные руки, зубы торчат», «странные руки, зубы торчат», только возле никого не было, чтобы говорить это.

Было что-то еще. Я могла не держать больше платье в руках. Оно было на мне. Я не помню, как это случилось. Потому что было так, будто я вдруг стала большая. Но я все равно была маленькая девочка.