— Да спи ж ты, горе мое… ночь уже! Уже у бабушки глазки слипаются, скоро бабушка с пуфика этого гепнется. Холодно? Сейчас тепла прибавлю… ох. Разве ж это холодно…
Добавить в моё избранное
10 мин, 50 сек 11851
У бедных на топливо где деньги, где знакомства? Конечно зверство. А что делать. У одних дети замерзают, а другие в бассейнах плавают. В тех бассейнах и топили. А охрана прикинет — и разбегаться стала. На всех пуль не хватит, а тем так и так помирать.
Грабить стали вообще страшно. Одежду снимали, еду отбирали. Буксует через снег джип, догонит — наставят бандюки стволы и раздевают. А это при пятидесяти пяти — смерть очень быстрая. Нижнее оставят бедолаге, он добежит по ближайшего подъезда — а там тоже все ледяное, все закрыто… За шубу, дубленку, валенки — сразу, почитай, убивали. Полиция? Милиция. Тоже убивала. Там самые бандюки и работали.
И вот выждали мы полудня, чтоб чуть теплей стало, и поехали. Надели все на себя, еду забрали, чайник. И как до метро дошли — сами удивлялись. Жить хотелось.
Метро до последнего держалось. Свет тусклый, лампочки не все горят… но теплей, чем наверху. Эскалаторы остановлены для экономии энергии, так все идут. А в вагонах вообще терпимо — народ дышит, элетродвигатели еще греют.
Поднялись наверх — а троллейбусы уже не ходят. Солнце, лед, космос, одним словом. И удалось нам маршрутку одну уговорить. Минивэн. Там кавказцы заправляли. Отдали им мамин золотой браслет и мое колечко с рубином, и нас один черный такой довез. Дай ему Бог здоровья, ведь мог и выкинуть по дороге, а хоть и раздеть. Честно довез… хороший человек.
И стали мы жить в комплексе «Золотые Ключи». Комната маленькая, одиннадцать метров. Зато тепло! Ну, градусов двенадцать. Вода идет, туалет работает, пальто снять можно. Ожили мы там. А ели папин паек, ему от комплекса давали. Немного, но ничего, чайник кипятили. Деньги уже стали без надобности. Все закрыто, покупать нечего. Какие медведи? В зоопарке всех зверей давно поели…
И вот ведь: вымирает народ, а преступности и хулиганства много. Стекла бьют — а ведь это смерть. Памятник Пушкину разбили. Как? А просто, говорят, камнем ударили — он и рассыпался. Ниже шестидесяти металл совсем хрупкий становится.
Ночи все чернее, мертвее. Где провода хрупнули, где просто район победнее отрубили. Вывески и витрины из экономии давно отключили, магазины закрыты, погасли. Нет света — нет телевизора. Пара газет выходит, экономить призывает. А что уже экономить? Вечерами при свете печек сидят, кто не померз…
А днем — белое безмолвие. Деревья, кусты — вырублены, пожгли. Техника переломалась, бензин густеет при таком морозе…
Хоронили? Кому там хоронить. Земля тверже камня. Дом ломается. Ледышками в домах и лежали… окна темные и сугробы до второго этажа. Редко-редко кто проковыляет, укутанный, как мешок тряпья.
И богатых машин все меньше. В стеганых кожухах, стекла двойные, салоны утепленные, дополнительные печки. А тряхнет на ухабе — и полетела подвеска, как стеклянная, и шины лопаются, хрупкие от мороза.
Виски? Коньяк? Ага. Давно выпили все, что горит.
Людоеды? А вот и были. Денег нет, еды нет, ничего нет. Соседа и съедят. А что делать. Не от хорошей жизни. Еще бы не страшно!
Как. Так. Стоит автобус в сугробе, а в нем — ледяные мумии, вот как.
И если бы твой папа не угнал ночью из гаража джип-«мерседес» одного банкира, и не успели бы мы к утру в Шереметьево — тоже бы замерзли. А там еще была гуманитарная миссия, но она увозила только женщин и детей. Вот ты, мама и я и улетели, а папа твой там остался. Уж так он радовался, что мы уезжаем… Не плачу я, не плачу, тебе показалось. Закрой глазки, спи.
Весна? Весна так и не наступила. Вот, понимаешь, какая штука. Да: наступала весна каждый год, наступала, а потом однажды взяла и не наступила. Не бывает? Все когда-нибудь бывает…
Дальше? Потом? Не было дальше. Не было потом.
Вместо весны было минус семьдесят. Тут уже отопление замерзло в самых лучших домах. Ох, да лучше бы ты уже спал!
В Кремле поставили индивидуальное отопление. Одежду стали носить полярную, как в Антарктиде; лучшую — на гагачьем пуху. На полярных снегоходах ездить стали. При восьмидесяти градусах человек уже никак жить не может. Так… высунуться в скафандре ненадолго. Какой это мороз? А такой, что ледышка с крыши упадет за километр — звук ясный, четкий, звонкий.
… Что там сейчас? А ничего. Вот такой полюс холода. Метеорологический феномен. В «Вечернем Нью-Йорке» недавно был репортаж с орбиты:«Феномен космической истории» назывался. Отчего? Вот ученые и выясняют. А старые люди говорят — судьба, значит, такая выпала.
Грабить стали вообще страшно. Одежду снимали, еду отбирали. Буксует через снег джип, догонит — наставят бандюки стволы и раздевают. А это при пятидесяти пяти — смерть очень быстрая. Нижнее оставят бедолаге, он добежит по ближайшего подъезда — а там тоже все ледяное, все закрыто… За шубу, дубленку, валенки — сразу, почитай, убивали. Полиция? Милиция. Тоже убивала. Там самые бандюки и работали.
И вот выждали мы полудня, чтоб чуть теплей стало, и поехали. Надели все на себя, еду забрали, чайник. И как до метро дошли — сами удивлялись. Жить хотелось.
Метро до последнего держалось. Свет тусклый, лампочки не все горят… но теплей, чем наверху. Эскалаторы остановлены для экономии энергии, так все идут. А в вагонах вообще терпимо — народ дышит, элетродвигатели еще греют.
Поднялись наверх — а троллейбусы уже не ходят. Солнце, лед, космос, одним словом. И удалось нам маршрутку одну уговорить. Минивэн. Там кавказцы заправляли. Отдали им мамин золотой браслет и мое колечко с рубином, и нас один черный такой довез. Дай ему Бог здоровья, ведь мог и выкинуть по дороге, а хоть и раздеть. Честно довез… хороший человек.
И стали мы жить в комплексе «Золотые Ключи». Комната маленькая, одиннадцать метров. Зато тепло! Ну, градусов двенадцать. Вода идет, туалет работает, пальто снять можно. Ожили мы там. А ели папин паек, ему от комплекса давали. Немного, но ничего, чайник кипятили. Деньги уже стали без надобности. Все закрыто, покупать нечего. Какие медведи? В зоопарке всех зверей давно поели…
И вот ведь: вымирает народ, а преступности и хулиганства много. Стекла бьют — а ведь это смерть. Памятник Пушкину разбили. Как? А просто, говорят, камнем ударили — он и рассыпался. Ниже шестидесяти металл совсем хрупкий становится.
Ночи все чернее, мертвее. Где провода хрупнули, где просто район победнее отрубили. Вывески и витрины из экономии давно отключили, магазины закрыты, погасли. Нет света — нет телевизора. Пара газет выходит, экономить призывает. А что уже экономить? Вечерами при свете печек сидят, кто не померз…
А днем — белое безмолвие. Деревья, кусты — вырублены, пожгли. Техника переломалась, бензин густеет при таком морозе…
Хоронили? Кому там хоронить. Земля тверже камня. Дом ломается. Ледышками в домах и лежали… окна темные и сугробы до второго этажа. Редко-редко кто проковыляет, укутанный, как мешок тряпья.
И богатых машин все меньше. В стеганых кожухах, стекла двойные, салоны утепленные, дополнительные печки. А тряхнет на ухабе — и полетела подвеска, как стеклянная, и шины лопаются, хрупкие от мороза.
Виски? Коньяк? Ага. Давно выпили все, что горит.
Людоеды? А вот и были. Денег нет, еды нет, ничего нет. Соседа и съедят. А что делать. Не от хорошей жизни. Еще бы не страшно!
Как. Так. Стоит автобус в сугробе, а в нем — ледяные мумии, вот как.
И если бы твой папа не угнал ночью из гаража джип-«мерседес» одного банкира, и не успели бы мы к утру в Шереметьево — тоже бы замерзли. А там еще была гуманитарная миссия, но она увозила только женщин и детей. Вот ты, мама и я и улетели, а папа твой там остался. Уж так он радовался, что мы уезжаем… Не плачу я, не плачу, тебе показалось. Закрой глазки, спи.
Весна? Весна так и не наступила. Вот, понимаешь, какая штука. Да: наступала весна каждый год, наступала, а потом однажды взяла и не наступила. Не бывает? Все когда-нибудь бывает…
Дальше? Потом? Не было дальше. Не было потом.
Вместо весны было минус семьдесят. Тут уже отопление замерзло в самых лучших домах. Ох, да лучше бы ты уже спал!
В Кремле поставили индивидуальное отопление. Одежду стали носить полярную, как в Антарктиде; лучшую — на гагачьем пуху. На полярных снегоходах ездить стали. При восьмидесяти градусах человек уже никак жить не может. Так… высунуться в скафандре ненадолго. Какой это мороз? А такой, что ледышка с крыши упадет за километр — звук ясный, четкий, звонкий.
… Что там сейчас? А ничего. Вот такой полюс холода. Метеорологический феномен. В «Вечернем Нью-Йорке» недавно был репортаж с орбиты:«Феномен космической истории» назывался. Отчего? Вот ученые и выясняют. А старые люди говорят — судьба, значит, такая выпала.
Страница 3 из 3
