Как и всякий человек, долго проживший в посёлке, Настя Теплишина, конечно, слышала о Жуках. И о том, что с ними лучше не связываться. Изредка встречала кого-то из многочисленного Жучиного семейства — угрюмых мужчин с такими смуглыми физиономиями, будто они тёрли о наждак щетины зелёные орехи. Видела она и их матушку, горбатую старуху, которую вёл под локоть двухметровый детина. Жуков предпочитали не замечать.
Добавить в моё избранное
17 мин, 57 сек 11958
Настя уже различала веснушки на носу рыжей солистки «Спайс гёрлз», когда земля под преследователями просела и мотоцикл уткнулся в край ямы, взбрыкнул задними колёсами. Коля вылетел из коляски, кувыркнулся, теряя протезы. Врезался всей массой в торец тепловоза. От удара его брюхо лопнуло, и на нагревшийся за день металл шлёпнулись жёлтые комки жировой ткани, напоминающие пузырчатую рыбью икру.
Ноги Насти подогнулись, она стукнулась ягодицами о железный хлам. Наблюдала сквозь слёзы, как вокруг материализуются тени. Приземистые дядья Мити шагали к ней, вооружённые ножами и тесаками. Разглядела она и беременную женщину с огородной сапкой наперевес.
Они обступали, молчаливые, мрачные.
Сопротивление бесполезно. Настя всхлипнула. Лезвия начали взмывать к закатному небу.
— Стойте!
По пустырю хромала Галя. Правая сторона мышиной физиономии была стёсана до мышечных волокон. Кровавые клочья болтались у скулы.
Галя наклонилась над учительницей. Рванула воротник, стащила платье к талии. Настя прикрыла ладонями лицо.
Жуки уставились на её грудь в испачканном бюстгальтере, на кольчугу, в которую её облачила природа. Бородавки усеивали кожу от ключиц до пупка, а скопления твёрдых наростов размером с ноготок облепили молочные железы, как дополнительные уродливые соски.
Настя разрыдалась. Униженная. Исполосованная копошащимися по её наготе взглядами.
— Шершавая, — процедила Галя тоскливо, и коснулась собственного израненного предплечья. — Северину придётся по душе.
Рукоять тесака обрушилась на макушку учительницы, и обморок избавил её от позора.
*
В забытьи она видела Дмитрия Елисеевича. Директор школы зачем-то надел футболку с принтом лондонской девчачьей группы. Он щекотал Настин живот, и каждый волосок его усов был иглой шприца.
— Это обезболивающее, — пояснял он голосом Гали.
Жабы с зубами-кинжалами кромсали ляжки.
— Целка, — сказал Дмитрий Елисеевич удивлённо.
Потом Настю несли через дверь с пастью и лапами-звёздами, по ступенькам в прохладную мглу, и Митя бежал следом, умоляя пощадить её, но кто-то из Жуков отпихнул мальчика.
Была ещё огромная дыра и запах сырой земли, и храп.
«Это мама храпит», — подумала Настя, успокаиваясь.
Маленькие ручки потрогали её, поволокли сужающимися туннелями.
Корни царапали забинтованные обрубки, но Настя не ощущала боли.
Слепые подушечки пальцев вчитывались в шершавую плоть, как в текст Брайля.
Настя закричала, а ледяные пальцы стали читать её десны и язык.
Глубоко внизу что-то ворочалось и нетерпеливо храпело.
Ноги Насти подогнулись, она стукнулась ягодицами о железный хлам. Наблюдала сквозь слёзы, как вокруг материализуются тени. Приземистые дядья Мити шагали к ней, вооружённые ножами и тесаками. Разглядела она и беременную женщину с огородной сапкой наперевес.
Они обступали, молчаливые, мрачные.
Сопротивление бесполезно. Настя всхлипнула. Лезвия начали взмывать к закатному небу.
— Стойте!
По пустырю хромала Галя. Правая сторона мышиной физиономии была стёсана до мышечных волокон. Кровавые клочья болтались у скулы.
Галя наклонилась над учительницей. Рванула воротник, стащила платье к талии. Настя прикрыла ладонями лицо.
Жуки уставились на её грудь в испачканном бюстгальтере, на кольчугу, в которую её облачила природа. Бородавки усеивали кожу от ключиц до пупка, а скопления твёрдых наростов размером с ноготок облепили молочные железы, как дополнительные уродливые соски.
Настя разрыдалась. Униженная. Исполосованная копошащимися по её наготе взглядами.
— Шершавая, — процедила Галя тоскливо, и коснулась собственного израненного предплечья. — Северину придётся по душе.
Рукоять тесака обрушилась на макушку учительницы, и обморок избавил её от позора.
*
В забытьи она видела Дмитрия Елисеевича. Директор школы зачем-то надел футболку с принтом лондонской девчачьей группы. Он щекотал Настин живот, и каждый волосок его усов был иглой шприца.
— Это обезболивающее, — пояснял он голосом Гали.
Жабы с зубами-кинжалами кромсали ляжки.
— Целка, — сказал Дмитрий Елисеевич удивлённо.
Потом Настю несли через дверь с пастью и лапами-звёздами, по ступенькам в прохладную мглу, и Митя бежал следом, умоляя пощадить её, но кто-то из Жуков отпихнул мальчика.
Была ещё огромная дыра и запах сырой земли, и храп.
«Это мама храпит», — подумала Настя, успокаиваясь.
Маленькие ручки потрогали её, поволокли сужающимися туннелями.
Корни царапали забинтованные обрубки, но Настя не ощущала боли.
Слепые подушечки пальцев вчитывались в шершавую плоть, как в текст Брайля.
Настя закричала, а ледяные пальцы стали читать её десны и язык.
Глубоко внизу что-то ворочалось и нетерпеливо храпело.
Страница 6 из 6
