Железо давило на глаза — беспощадно, до кровавой боли. Не открыть…
Добавить в моё избранное
19 мин, 20 сек 8138
— Или домовина, товарищи?
— Открывай, там скарб панский и есть!
Смотрит товарищ Химерный на черные доски, железом обитые. Глядит, о низкой народной сознательности думает. Не вмешивается. Еще успеется, а пока трещать панским гробам!
Разлетелось в щепу старое дерево…
— Эге ж… Никак дивчина была?
— Упокой Господь душу…
Прав товарищ Химерный, ох прав! Вот она, несознательность, веками копившаяся! Только что ярились, золота панского взыскуя, а теперь кресты творят, обломки крышки тяжелой на место пристраивают. Прости, дивчина, не тронем мы тебя, и мониста твои не возьмем, и дукаты тяжелые. Спи дальше!
Только не все это, ох не все! Вторая домовина побольше да потяжелее. Глубоко зарыта, далеко спрятана. Не иначе в ней скарб панский, где ему еще быть?
— Открывай!
… И когда затрещали ветхие доски, когда ударил в тяжелые веки невиданно яркий свет керосиновой лампы…
— Товарищи! Так то ж человек! Живой человек! Паны проклятые живого человека в домовину запрятали! Товарищ Химерный, товарищ Химерный!…
— Вижу, товарищи, все вижу. Состав преступления налицо, никакой адвокат панский не поможет. А ну, за фельшаром, живо, может, откачаем еще… А вы — за паном, которого народ в простоте своей несознательной отпустить хотел!…
Он пил воздух, словно горилку. И легче становилось ему с каждым глотком. Вот только веки давили…
— Товарищ, товарищ, глаза открой, себя назови! Порадуй нас, товарищей твоих, скажи, что жив, назло врагу классовому!
— Погодите, товарищ Химерный, плохо же ему. Сейчас нашатырь достану. Гей, лекарства какие есть?
Наконец полегчали и веки. Открыл он глаза, взглянул. Пока без удивления, просто посмотрел. Изменилась церковь, и люди другими стали. И воздух другим. Но если другим, то прежде что было? Почему здесь он?
Почему? И кто?
КТО ОН?
Вспоминай, вспоминай, вспоминай!…
Золотой блеск Лаврских куполов, синяя гладь Днепра, легкая пыль над летним Подолом, тишина в просторном классе…
— Вот это дело! Здравствуй, товарищ, панами почти насмерть замученный! Я — командир революционного отряда товарищ Химерный. А ты кто таков будешь?
— Бурсак…
2
У крыльца пан, без мундира уже, без сапог. Причащен согласно всем революционным обычаям. Ждет пан, когда плюнет свинцом в него народ трудовой. Но не спешит товарищ Химерный, во всем справедливость блюдет.
— Стань сюда, товарищ Бурсак. Покажись, чтобы люди тебя, заживо закопанного, видели, чтобы его превосходительство поглядел. И пусть в пекле своем панском не жалуется на власть трудящихся. Или скажешь, вражина, что не твой грех? Смотри на него, на товарища Бурсака, тобой замученного! И ты, товарищ Бурсак, глаз не отводи!
Он смотрел. Он начинал понимать. Шевельнулись бескровные губы.
— Не он, панове… Похож — да не он. Тот другой был…
Но не дослушал пан, перебил, голосом своим гвардейским слабую речь товарища Бурсака заглушая:
— Признаю грех предков моих! Каюсь — и ответить обещаю на Суде Страшном.
— Так и отправляйся туда, ирод!
Но не стреляют — нет еще команды, не зачитан приговор. Смотрит товарищ Бурсак, думать пытается. А тут его кто-то за руку и взял.
— Держи, товарищ, подарок от меня — и от всего отряда нашего. Пусть «наган» твой народ трудовой защищает!
Девичий голос, веселая усмешка. Сколько дивчине? И восемнадцати нет, поди.
— Оксана Бондаренко! — смеется. — Бери револьвер, товарищ, не давай людей в обиду!
Тяжело руке от оружия, ведь не держала никогда, не прикасалась даже. И губам улыбаться с отвычки — тоже.
— Спасибо…
— Руководствуясь революционной законностью, товарищи! Бывший генерал, а ныне изверг и преступник, приговаривается…
— Гоп, кумэ, нэ журысь!…
Ударила отдача в руку, запахло кругом кислым порохом. Опустил товарищ Бурсак револьвер.
Гоп, кумэ, нэ журысь, туды-сюды повэрнысь! Встречай, История, год 1918-й.
Со вторым рождением тебя, товарищ Бурсак!
3
Чи то хмара, чи туман
Отакый велыкий?
Идэ з Дону воювать
Генерал Деникин!
Весело поется в седле! Когда ездить привычен, конечно. Тогда и петь легко, и разговор душевный не в тягость.
Обучился этой премудрости товарищ Бурсак. Многому иному тоже — время больно подходящим оказалось. И по руке ему уже даренный красным бойцом Оксаной Бондаренко револьвер. Вот она, красивая, на своем сером в яблоках, рядом почти. Улыбается, на товарища Бурсака смотрит. Но занят товарищ Бурсак — беседует с самим товарищем Химерным, что ведет отряд размашистой рысью по боевой революционной дороге.
Докучыло генералу
Марно йиснуваты,
Зибрав донских козакив
З намы воюваты!
— Открывай, там скарб панский и есть!
Смотрит товарищ Химерный на черные доски, железом обитые. Глядит, о низкой народной сознательности думает. Не вмешивается. Еще успеется, а пока трещать панским гробам!
Разлетелось в щепу старое дерево…
— Эге ж… Никак дивчина была?
— Упокой Господь душу…
Прав товарищ Химерный, ох прав! Вот она, несознательность, веками копившаяся! Только что ярились, золота панского взыскуя, а теперь кресты творят, обломки крышки тяжелой на место пристраивают. Прости, дивчина, не тронем мы тебя, и мониста твои не возьмем, и дукаты тяжелые. Спи дальше!
Только не все это, ох не все! Вторая домовина побольше да потяжелее. Глубоко зарыта, далеко спрятана. Не иначе в ней скарб панский, где ему еще быть?
— Открывай!
… И когда затрещали ветхие доски, когда ударил в тяжелые веки невиданно яркий свет керосиновой лампы…
— Товарищи! Так то ж человек! Живой человек! Паны проклятые живого человека в домовину запрятали! Товарищ Химерный, товарищ Химерный!…
— Вижу, товарищи, все вижу. Состав преступления налицо, никакой адвокат панский не поможет. А ну, за фельшаром, живо, может, откачаем еще… А вы — за паном, которого народ в простоте своей несознательной отпустить хотел!…
Он пил воздух, словно горилку. И легче становилось ему с каждым глотком. Вот только веки давили…
— Товарищ, товарищ, глаза открой, себя назови! Порадуй нас, товарищей твоих, скажи, что жив, назло врагу классовому!
— Погодите, товарищ Химерный, плохо же ему. Сейчас нашатырь достану. Гей, лекарства какие есть?
Наконец полегчали и веки. Открыл он глаза, взглянул. Пока без удивления, просто посмотрел. Изменилась церковь, и люди другими стали. И воздух другим. Но если другим, то прежде что было? Почему здесь он?
Почему? И кто?
КТО ОН?
Вспоминай, вспоминай, вспоминай!…
Золотой блеск Лаврских куполов, синяя гладь Днепра, легкая пыль над летним Подолом, тишина в просторном классе…
— Вот это дело! Здравствуй, товарищ, панами почти насмерть замученный! Я — командир революционного отряда товарищ Химерный. А ты кто таков будешь?
— Бурсак…
2
У крыльца пан, без мундира уже, без сапог. Причащен согласно всем революционным обычаям. Ждет пан, когда плюнет свинцом в него народ трудовой. Но не спешит товарищ Химерный, во всем справедливость блюдет.
— Стань сюда, товарищ Бурсак. Покажись, чтобы люди тебя, заживо закопанного, видели, чтобы его превосходительство поглядел. И пусть в пекле своем панском не жалуется на власть трудящихся. Или скажешь, вражина, что не твой грех? Смотри на него, на товарища Бурсака, тобой замученного! И ты, товарищ Бурсак, глаз не отводи!
Он смотрел. Он начинал понимать. Шевельнулись бескровные губы.
— Не он, панове… Похож — да не он. Тот другой был…
Но не дослушал пан, перебил, голосом своим гвардейским слабую речь товарища Бурсака заглушая:
— Признаю грех предков моих! Каюсь — и ответить обещаю на Суде Страшном.
— Так и отправляйся туда, ирод!
Но не стреляют — нет еще команды, не зачитан приговор. Смотрит товарищ Бурсак, думать пытается. А тут его кто-то за руку и взял.
— Держи, товарищ, подарок от меня — и от всего отряда нашего. Пусть «наган» твой народ трудовой защищает!
Девичий голос, веселая усмешка. Сколько дивчине? И восемнадцати нет, поди.
— Оксана Бондаренко! — смеется. — Бери револьвер, товарищ, не давай людей в обиду!
Тяжело руке от оружия, ведь не держала никогда, не прикасалась даже. И губам улыбаться с отвычки — тоже.
— Спасибо…
— Руководствуясь революционной законностью, товарищи! Бывший генерал, а ныне изверг и преступник, приговаривается…
— Гоп, кумэ, нэ журысь!…
Ударила отдача в руку, запахло кругом кислым порохом. Опустил товарищ Бурсак револьвер.
Гоп, кумэ, нэ журысь, туды-сюды повэрнысь! Встречай, История, год 1918-й.
Со вторым рождением тебя, товарищ Бурсак!
3
Чи то хмара, чи туман
Отакый велыкий?
Идэ з Дону воювать
Генерал Деникин!
Весело поется в седле! Когда ездить привычен, конечно. Тогда и петь легко, и разговор душевный не в тягость.
Обучился этой премудрости товарищ Бурсак. Многому иному тоже — время больно подходящим оказалось. И по руке ему уже даренный красным бойцом Оксаной Бондаренко револьвер. Вот она, красивая, на своем сером в яблоках, рядом почти. Улыбается, на товарища Бурсака смотрит. Но занят товарищ Бурсак — беседует с самим товарищем Химерным, что ведет отряд размашистой рысью по боевой революционной дороге.
Докучыло генералу
Марно йиснуваты,
Зибрав донских козакив
З намы воюваты!
Страница 2 из 6
