Блажен муж, направляющий сына своего на путь истинный, в коем тот будет восхищен бичеванием. Альберт Фиш…
Добавить в моё избранное
22 мин, 59 сек 975
Когда Глеб Минаков поднялся на сцену, его заметно шатало, и выступление предварила пауза, заполненная немой борьбой со страницами его собственной книги.
Слушатели — их в этот вечер было много, ни одного пустого столика, — ждали, снисходительно прощая популярному автору манеру выступать подшофе. Наконец их ожидание было вознаграждено.
Сперва заплетающимся, но с каждой строкой твердеющим языком он зачитал отрывок из «Рабов». Даже те, кто читал роман Минакова (а таких было большинство), оторвались от еды и напитков и внимали автору.
Глеб Минаков любил выступать и делал это лучше многих коллег. Впрочем, он и писал лучше коллег — не на каждой обложке красуется надпись: «Национальный бестселлер». На его книге такая нелишняя пометка была.
Он закончил выступление практически трезвым и под гром аплодисментов спустился в зал.
На сцене появился организатор мероприятия, объявивший, что третий, последний день литературного фестиваля завершен.
«Хвала небесам», — подумал Минаков, который терпеть не мог писательские сборища, но исправно посещал их во имя статуса и бесплатной выпивки.
Протиснувшись сквозь завистливо-восхищенные взоры, он сел за свой столик и махом выпил бокал невкусного коктейля.
Впереди его ждала еще одна ночь в безликой гостинице, утреннее похмелье и поезд домой, к надоевшей жене.
— Ну, умеешь, брат, умеешь! — гулко похвалил его Рокотов, неприятный, но солидный детский писатель.
С тех пор, как Минаков из юного красавца-поэта превратился в респектабельного, обласканного критикой молодого прозаика, он пил только с признанными литераторами. И не его вина, что все признанные оказывались редкими мерзавцами. К тридцати пяти Минаков обзавелся премиями и брюшком и на себя прошлого смотрел так же снисходительно, как на всех начинающих творцов.
— Давай за качественную литературу, — сказал Рокотов, пододвигая Глебу стопку водки. Висящая на локте детского писателя похожая на лемура поэтесса Лерочка поинтересовалась:
— Над чем вы сейчас работаете, Глеб Юрьич?
«Над разводом», — подумал писатель.
— Над сборником рассказов о войне, — соврал он вслух и обвел взглядом клуб.
Публика постепенно редела, оставались лишь самые стойкие любители литературы, чьи организмы еще выдерживали третий день пьянства. Он искал рыжую деваху, которая в течение всего вечера кокетливо поглядывала в его сторону, прижимая к внушительной груди экземпляр «Рабов». Но рыжая, видимо, удовлетворилась автографом и покинула клуб. Сделать минет любимому писателю в этой дыре не считалось хорошим тоном.
Минаков выругался про себя и потянулся к очередной стопке, но его рука замерла на полпути.
За столиком напротив сидела худенькая блондинка в черной кофточке с блестками и черной же кожаной юбке, и эта блондинка не сводила с писателя глаз.
«Так-так-так, — немедленно заинтересовался Минаков. — Кто это тут у нас?»
В своей жизни он больше всего любил три вещи, и литература в тройку не входила. Еда, выпивка и женщины — вот что приносило ему удовольствие. Еда — жирная и острая. Выпивка — любая. И женщины тоже любые. Он не перебирал харчами.
Девушка за столиком напротив смотрела, не отрываясь, уцепившись за него зрачками, как гарпунами. Лицо узкое, скуластое, светлые прямые волосы обрезаны у костлявых ключиц. Минаков предпочитал барышень с формами, а блондинка была худой, даже чересчур, свободная ткань кофточки не выдавала никаких округлостей. Зато ее ноги были стройными и длинными, и поблизости не наблюдалось других красоток, готовых дать популярному автору.
— Прости, — прервал Минаков болтовню Рокотова. — Увидел знакомую, пойду пообщаюсь с ней.
— Ага, давай. У нас с Лерочкой через час поезд. Ты завтра уезжаешь, да? Ну, тогда до следующего фестиваля. Давай на коня.
Минаков торопливо выпил и, поправляя волосы, направился к блондинке.
— Не помешаю?
Вблизи блондинка показалась старше — лет тридцати или около того. Ее глаза были карими, неожиданно темными. Обильно подведенные голубыми тенями, они выделялись на бледном лице.
— Понимаете, я там сидел с коллегами-графоманами, слушал их невыносимый поток сознания и мечтал увидеть хоть одного красивого человека. Понимаете, я три дня не видел ни одного красивого человека, и мое чувство прекрасного совсем исстрадалось. А тут появились вы. И я просто хотел поблагодарить вас. Честное слово, во мне бы что-то умерло, если бы не вы.
Минаков замолчал. Его речь не вызвала у девушки никаких эмоций. Если бы она не смотрела прямо на него, можно было бы подумать, что она его игнорирует. Минаков хотел уже извиниться и уйти, но тонкие губы блондинки дрогнули, и она широко улыбнулась. Будто чудесным образом ожила античная статуя. Улыбка писателю понравилась. Да и сама девица была бы ничего, если бы не бледность и перебор с тенями.
Слушатели — их в этот вечер было много, ни одного пустого столика, — ждали, снисходительно прощая популярному автору манеру выступать подшофе. Наконец их ожидание было вознаграждено.
Сперва заплетающимся, но с каждой строкой твердеющим языком он зачитал отрывок из «Рабов». Даже те, кто читал роман Минакова (а таких было большинство), оторвались от еды и напитков и внимали автору.
Глеб Минаков любил выступать и делал это лучше многих коллег. Впрочем, он и писал лучше коллег — не на каждой обложке красуется надпись: «Национальный бестселлер». На его книге такая нелишняя пометка была.
Он закончил выступление практически трезвым и под гром аплодисментов спустился в зал.
На сцене появился организатор мероприятия, объявивший, что третий, последний день литературного фестиваля завершен.
«Хвала небесам», — подумал Минаков, который терпеть не мог писательские сборища, но исправно посещал их во имя статуса и бесплатной выпивки.
Протиснувшись сквозь завистливо-восхищенные взоры, он сел за свой столик и махом выпил бокал невкусного коктейля.
Впереди его ждала еще одна ночь в безликой гостинице, утреннее похмелье и поезд домой, к надоевшей жене.
— Ну, умеешь, брат, умеешь! — гулко похвалил его Рокотов, неприятный, но солидный детский писатель.
С тех пор, как Минаков из юного красавца-поэта превратился в респектабельного, обласканного критикой молодого прозаика, он пил только с признанными литераторами. И не его вина, что все признанные оказывались редкими мерзавцами. К тридцати пяти Минаков обзавелся премиями и брюшком и на себя прошлого смотрел так же снисходительно, как на всех начинающих творцов.
— Давай за качественную литературу, — сказал Рокотов, пододвигая Глебу стопку водки. Висящая на локте детского писателя похожая на лемура поэтесса Лерочка поинтересовалась:
— Над чем вы сейчас работаете, Глеб Юрьич?
«Над разводом», — подумал писатель.
— Над сборником рассказов о войне, — соврал он вслух и обвел взглядом клуб.
Публика постепенно редела, оставались лишь самые стойкие любители литературы, чьи организмы еще выдерживали третий день пьянства. Он искал рыжую деваху, которая в течение всего вечера кокетливо поглядывала в его сторону, прижимая к внушительной груди экземпляр «Рабов». Но рыжая, видимо, удовлетворилась автографом и покинула клуб. Сделать минет любимому писателю в этой дыре не считалось хорошим тоном.
Минаков выругался про себя и потянулся к очередной стопке, но его рука замерла на полпути.
За столиком напротив сидела худенькая блондинка в черной кофточке с блестками и черной же кожаной юбке, и эта блондинка не сводила с писателя глаз.
«Так-так-так, — немедленно заинтересовался Минаков. — Кто это тут у нас?»
В своей жизни он больше всего любил три вещи, и литература в тройку не входила. Еда, выпивка и женщины — вот что приносило ему удовольствие. Еда — жирная и острая. Выпивка — любая. И женщины тоже любые. Он не перебирал харчами.
Девушка за столиком напротив смотрела, не отрываясь, уцепившись за него зрачками, как гарпунами. Лицо узкое, скуластое, светлые прямые волосы обрезаны у костлявых ключиц. Минаков предпочитал барышень с формами, а блондинка была худой, даже чересчур, свободная ткань кофточки не выдавала никаких округлостей. Зато ее ноги были стройными и длинными, и поблизости не наблюдалось других красоток, готовых дать популярному автору.
— Прости, — прервал Минаков болтовню Рокотова. — Увидел знакомую, пойду пообщаюсь с ней.
— Ага, давай. У нас с Лерочкой через час поезд. Ты завтра уезжаешь, да? Ну, тогда до следующего фестиваля. Давай на коня.
Минаков торопливо выпил и, поправляя волосы, направился к блондинке.
— Не помешаю?
Вблизи блондинка показалась старше — лет тридцати или около того. Ее глаза были карими, неожиданно темными. Обильно подведенные голубыми тенями, они выделялись на бледном лице.
— Понимаете, я там сидел с коллегами-графоманами, слушал их невыносимый поток сознания и мечтал увидеть хоть одного красивого человека. Понимаете, я три дня не видел ни одного красивого человека, и мое чувство прекрасного совсем исстрадалось. А тут появились вы. И я просто хотел поблагодарить вас. Честное слово, во мне бы что-то умерло, если бы не вы.
Минаков замолчал. Его речь не вызвала у девушки никаких эмоций. Если бы она не смотрела прямо на него, можно было бы подумать, что она его игнорирует. Минаков хотел уже извиниться и уйти, но тонкие губы блондинки дрогнули, и она широко улыбнулась. Будто чудесным образом ожила античная статуя. Улыбка писателю понравилась. Да и сама девица была бы ничего, если бы не бледность и перебор с тенями.
Страница 1 из 7
