Блажен муж, направляющий сына своего на путь истинный, в коем тот будет восхищен бичеванием. Альберт Фиш…
Добавить в моё избранное
22 мин, 59 сек 984
— Ты же уникум! — воскликнул он искренне. — И ты работаешь медсестрой с таким талантом? Ты могла бы зарабатывать на этом большие деньги, например…
Нина перебила писателя, неуклюже сунувшись в его объятия и впечатывая свои губы в его раскрывшийся от удивления рот. Удивление сменилось страстью, когда их языки соединились. Нина целовалась так же по-детски, как двигалась, но ее открытость распаляла Глеба. Его руки уже тискали маленькие, немного костлявые ягодицы девушки. Сначала сквозь юбку, потом — сквозь трусики танга, наконец, под ними. Его ладони деловито сдавили прохладную плоть.
Нина не останавливала писателя, тычась, как котенок, губами в его губы.
Он прижал ее к себе крепко, так, чтоб она могла ощущать его эрекцию. Пальцы скользнули между ее ног сзади, в жесткие волосы, в поисках влажного тепла. Однако там было очень сухо и так же прохладно. Сквозь возбуждение Глеб отметил, что ни дыхание девушки, ни ее пульс не сбились, как должно было быть.
— Все в порядке? — спросил он, отстраняясь.
— Да-да, конечно, — она сосредоточенно почесала горло.
— Я делаю что-то не так?
— Все так, — Нина улыбнулась, подтверждая свои слова. Ногтями она продолжала чесать шею.
Он затоптался на месте, чувствуя себя не в своей тарелке. Ночью, на пляже, с этой странной девицей, с полнометражной эрекцией в штанах.
— Я бы, пожалуй, выпил еще, — сказал он досадливо.
Нина энергично царапала ногтями свою кожу и улыбалась.
— Комары, — пояснила она.
— Ну хватит, — он не грубо, но настойчиво отвел ее руку от шеи.
Она смотрела на него отрешенно, не забывая улыбаться.
«А не вколола ли она себе что-то, пока была в туалете?» — спросил себя Глеб, присматриваясь к зрачкам Нины. Он неплохо разбирался в наркотиках и реакции на них. Изучал эту тему, пока работал над первым романом. Нет, не похоже, что Нина под кайфом. Скорее, просто коньяк.
Нина находилась в ступоре полминуты и так же резко вышла из него:
— Я бы тоже выпила.
— Ну да…
— У меня дома вино. Это в пятнадцати минутах ходьбы. Пойдем.
И она положила ладонь на его промежность.
«Ты странная, но сегодня я тебя трахну», — пообещал ей мысленно Минаков.
И она вновь повела его за руку — через бессонный приморский проспект, по взбирающимся в гору улочкам. Едва они отошли от центра города, как попали в соответствующую времени суток тишину. Курортники остались позади, редкие фонари слабо освещали безлюдную дорогу. Нина стала вести себя спокойно, как в начале их знакомства, наладившийся диалог вновь вертелся вокруг литературы. Минаков решил, что ночной воздух протрезвил ее; его он точно протрезвил.
— Ты живешь одна? — спросил он, запыхавшийся от долгого подъема вверх. Прогулки по этому городу напоминали альпинизм.
— Одна. Детей у нас не было. Дети нас мало интересовали, понимаешь? У нас были книги.
— Я тоже считаю, что книги лучше детей, — поддержал Глеб. — Могу признаться тебе, как поклоннице номер один. Когда я писал «Рабов», я…
Он замолчал, увидев, что спутница остановилась. Перед ними, в низине, раскинулся частный дом времен, кажется, Чехова. Стены его едва виднелись сквозь заросли сирени.
— Послушай, — сказала Нина медленно, будто тщательно подбирала слова. — Я вовсе не твоя поклонница.
— Нет? — шутливо вскинул он брови.
— Нет. Твой роман, «Рабы»… в нем слишком много слюны.
— Слюны? — удивление стало не наигранным.
— Да. Много слюны и спермы, — ее правильный римский носик сморщился. — Много мужского запаха. Не самого мужчины — его там нет, а именно запаха. Старых трусов, пота, несвежего дыхания. И слюна, она висит на каждой строчке жемчужными ниточками. Ты не обижайся, хорошо?
— Хорошо, — оторопело повторил он.
— И там слишком много тебя, понимаешь? Ты выводишь на сцену персонажа, этого Фому, но вместо него ты постоянно суешь себя. А ты не интересен читателям. Ты только рассказчик, да? Ты должен рассказывать, а не падать на слушателя огромным пахнущим телом. Куда ни сунься, слюна, да?
— Продолжай, — с энтузиазмом закивал Глеб. Удивление сменилось в нем весельем, саркастическая ухмылка заиграла на губах. В дилемме «плакать или смеяться» он выбрал последнее. Ведь это правда происходило: шизоватая пьяная медсестра критиковала его роман, получивший четыре международные премии, переведенный на шесть языков (и это только начало!), ждущий скорой экранизации… Она говорила ему в лоб о недостатках того, к чему ни она, ни ее покойный бесталанный докторишка и на милю не приблизились бы! И пускай он не помнил наизусть ни одного стихотворения (даже своих, юношеских), а она вызубрила всего Фицджеральда (тоже мне величина!), она не имела никакого права!
Но Минаков сдержался. Подавил справедливый гнев. Он мог бы отвесить ей оплеуху, наорать и вернуться в отель.
Нина перебила писателя, неуклюже сунувшись в его объятия и впечатывая свои губы в его раскрывшийся от удивления рот. Удивление сменилось страстью, когда их языки соединились. Нина целовалась так же по-детски, как двигалась, но ее открытость распаляла Глеба. Его руки уже тискали маленькие, немного костлявые ягодицы девушки. Сначала сквозь юбку, потом — сквозь трусики танга, наконец, под ними. Его ладони деловито сдавили прохладную плоть.
Нина не останавливала писателя, тычась, как котенок, губами в его губы.
Он прижал ее к себе крепко, так, чтоб она могла ощущать его эрекцию. Пальцы скользнули между ее ног сзади, в жесткие волосы, в поисках влажного тепла. Однако там было очень сухо и так же прохладно. Сквозь возбуждение Глеб отметил, что ни дыхание девушки, ни ее пульс не сбились, как должно было быть.
— Все в порядке? — спросил он, отстраняясь.
— Да-да, конечно, — она сосредоточенно почесала горло.
— Я делаю что-то не так?
— Все так, — Нина улыбнулась, подтверждая свои слова. Ногтями она продолжала чесать шею.
Он затоптался на месте, чувствуя себя не в своей тарелке. Ночью, на пляже, с этой странной девицей, с полнометражной эрекцией в штанах.
— Я бы, пожалуй, выпил еще, — сказал он досадливо.
Нина энергично царапала ногтями свою кожу и улыбалась.
— Комары, — пояснила она.
— Ну хватит, — он не грубо, но настойчиво отвел ее руку от шеи.
Она смотрела на него отрешенно, не забывая улыбаться.
«А не вколола ли она себе что-то, пока была в туалете?» — спросил себя Глеб, присматриваясь к зрачкам Нины. Он неплохо разбирался в наркотиках и реакции на них. Изучал эту тему, пока работал над первым романом. Нет, не похоже, что Нина под кайфом. Скорее, просто коньяк.
Нина находилась в ступоре полминуты и так же резко вышла из него:
— Я бы тоже выпила.
— Ну да…
— У меня дома вино. Это в пятнадцати минутах ходьбы. Пойдем.
И она положила ладонь на его промежность.
«Ты странная, но сегодня я тебя трахну», — пообещал ей мысленно Минаков.
И она вновь повела его за руку — через бессонный приморский проспект, по взбирающимся в гору улочкам. Едва они отошли от центра города, как попали в соответствующую времени суток тишину. Курортники остались позади, редкие фонари слабо освещали безлюдную дорогу. Нина стала вести себя спокойно, как в начале их знакомства, наладившийся диалог вновь вертелся вокруг литературы. Минаков решил, что ночной воздух протрезвил ее; его он точно протрезвил.
— Ты живешь одна? — спросил он, запыхавшийся от долгого подъема вверх. Прогулки по этому городу напоминали альпинизм.
— Одна. Детей у нас не было. Дети нас мало интересовали, понимаешь? У нас были книги.
— Я тоже считаю, что книги лучше детей, — поддержал Глеб. — Могу признаться тебе, как поклоннице номер один. Когда я писал «Рабов», я…
Он замолчал, увидев, что спутница остановилась. Перед ними, в низине, раскинулся частный дом времен, кажется, Чехова. Стены его едва виднелись сквозь заросли сирени.
— Послушай, — сказала Нина медленно, будто тщательно подбирала слова. — Я вовсе не твоя поклонница.
— Нет? — шутливо вскинул он брови.
— Нет. Твой роман, «Рабы»… в нем слишком много слюны.
— Слюны? — удивление стало не наигранным.
— Да. Много слюны и спермы, — ее правильный римский носик сморщился. — Много мужского запаха. Не самого мужчины — его там нет, а именно запаха. Старых трусов, пота, несвежего дыхания. И слюна, она висит на каждой строчке жемчужными ниточками. Ты не обижайся, хорошо?
— Хорошо, — оторопело повторил он.
— И там слишком много тебя, понимаешь? Ты выводишь на сцену персонажа, этого Фому, но вместо него ты постоянно суешь себя. А ты не интересен читателям. Ты только рассказчик, да? Ты должен рассказывать, а не падать на слушателя огромным пахнущим телом. Куда ни сунься, слюна, да?
— Продолжай, — с энтузиазмом закивал Глеб. Удивление сменилось в нем весельем, саркастическая ухмылка заиграла на губах. В дилемме «плакать или смеяться» он выбрал последнее. Ведь это правда происходило: шизоватая пьяная медсестра критиковала его роман, получивший четыре международные премии, переведенный на шесть языков (и это только начало!), ждущий скорой экранизации… Она говорила ему в лоб о недостатках того, к чему ни она, ни ее покойный бесталанный докторишка и на милю не приблизились бы! И пускай он не помнил наизусть ни одного стихотворения (даже своих, юношеских), а она вызубрила всего Фицджеральда (тоже мне величина!), она не имела никакого права!
Но Минаков сдержался. Подавил справедливый гнев. Он мог бы отвесить ей оплеуху, наорать и вернуться в отель.
Страница 4 из 7
