Зевака

Ни о чём её просить не надо — всё сама сделает: и со стола уберёт, и лучка нарвёт, и постельку заправит… Маленькая хозяюшка, да и только!

Жили мы душа в душу. Лорхен вставала раньше меня, расхаживала себе по лачужке. Я ей строго-настрого наказал без меня за порог не ступать. И что вы думаете — слушалась! Часто находил её у окна. Туда глядит, сюда глядит, что-то про себя мурлычет — а наружу нейдёт. Вот кажется, совершенно в себя ушла. Ан нет! Всякий раз, что я хотел над Лорхен подшутить, затея моя не удавалась. Изо всех сил стараюсь не шуметь, чуть ли не на цыпочках крадусь… А она вдруг:

— Слышу тебя, Франц!

Оборачивается и хохочет, глазки сверкают — ну как такую не любить?

Делать было особенно нечего, и потому дни наши проходили в прогулках и играх. Товарищ из меня, понятно, неважнецкий — уж больно медленно соображаю. Куда мне с ней тягаться!

Яркое выдалось лето. Даже вода в ручьях, на что прозрачная — и та казалась серебряной. Что уж говорить о небе, деревьях, цветах!… Жарко было, но ни зноя, ни духоты мы тогда не знали.

Я барона ослушался: ходил с Лорхен далеко, по любимым своим местам. Осторожно, само собой. Держу её за руку — ладошка против моей просто малюсенькая — и рассказываю о всяких разностях. Она глазеет по сторонам, меня ни капли не стесняется, словно я её натуральный папаша, и вышли мы прогуляться в публичный сад. Не убегает, не вырывается.

Я ведь поначалу думал, что она шалунья. Видно, и взаправду такой была, да что-то сдерживало. Однажды спросил её:

— Лорхен, а неужто тебе совсем не хочется одной побегать? Всё со мной да со мной. Не скучно тебе?

Отвечает:

— Боюсь я, миленький.

— Да кого же ты боишься? Чужого человека я отважу, а зверь сюда не забредёт.

— ВСЯКИХ боюсь.

— Кого это — всяких?

Она глядит на меня грустно так и шепчет:

— А ты их не видишь.

— Не Белянчика ли боишься?

— Нет, — говорит, — Белянчик добрый, а есть дурные.

Вот потому и бывали мы с ней повсюду только вместе. Выйдем на опушку, я в траву упаду да валяюсь, подрёмываю, а она играет тут же, подле меня. Разговариваем. Всё вопросы задаёт: почему травка разная бывает? Почему божья коровка с белыми пятнышками, а солдатики — с чёрными? Почему в одном ручье вода чистая, а в другом мутная? Я ей отвечаю, как могу.

Но порою посматривала она куда-то мимо меня и улыбалась этой своей кошачьей улыбкой.

— Белянчик там?

— Да, Франц.

Я головой изо всех сил верчу, но не вижу никого.

— Скажи хоть, каков он из себя? Что-то не могу я его приметить.

— Он весь белый-белый, как сахар, и лицо у него пустое.

— Как это — пустое?

— Да нет на нём ничего.

— Не может быть такого!

— Нет, может!

— А ты с ним разговариваешь?

Смеётся.

— Глупенький, да как же я с ним разговаривать буду, если у него рта нету? Он мне ручкой машет. — Тогда я тоже смеяться начинаю, и даже немножко завидно мне делается… Я ведь в детстве жил у моря, и отец мой был рыбак. Мать четверых погодков нарожала да умерла — а мне в ту пору уже десять стукнуло. Отец-то в море всё время, вот и приходилось мне одному маленьких пестовать. Другие ребятишки бегают, играют, а я даже в школу не ходил — нянчился с утра до вечера. Так и грамоте не выучился, читать по сей день не умею…

Ежели и случалось иной раз освободиться, то меня, олуха, никто знать не желал. Затеют, допустим, какую-нибудь игру — в разбойники или в рыцари. Меня зовут, а я в ответ:

— А как же мы рыцарями будем, коли лошадок у нас нет?

— Дурачина, да не нужны нам настоящие лошадки! Вот, возьми палочку да представь, что это лошадка!

— Как же я представлю, если это просто палочка?

Тут на меня махали рукой, и оставался я ни с чем. Шёл тогда на берег, на закат смотрел — уж он-то надо мной никогда не потешался.

А у Лорхен фантазия была такая, что она любому сочинителю нос утёрла бы! Позже доводилось мне слышать бог знает какие сказки — так те мне скучными показались. У девчурки моей ведь не один Белянчик был… Её, видно, одну воспитывали, вот и выдумывала разную невидаль. Я и не возражал. Нравится глупышке — пусть себе рассказывает. И ей веселей, и мне.

Иногда, правда, она через край хватала.

Идём мы как-то домой через лес — тропинка тенистая, прохладная. Деревья ну точно как колонны. Лорхен что-то пищит, вокруг меня вьётся. И вдруг — метнулась мне за спину.

— Ты что, Лорхен?

— Ой, спаси меня, родимый!

— Да что там?

Огляделся. Птички порхают, да мышки в траве шуршат. Я, признаться, осерчал.

— Что ты с толку меня сбиваешь? Всё, не видать тебе печенья за ужином.

Она разревелась, но вцепилась ещё крепче. Кое-как отлепил, взял в охапку да понёс. Утешаю, как могу.