Однажды мне случилось попасть проездом в некую деревню. Обитателей дома, в котором я остановился, я нашёл в состоянии подавленности, удивившей меня тем более, что дело было в воскресенье, — день, когда сербы предаются обычно всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из пищали, борьбой и т. п. Расположение духа моих будущих хозяев я приписал какой-нибудь недавно случившейся беде и уже думал удалиться, но тут ко мне подошёл и взял за руку мужчина лет тридцати, роста высокого и вида внушительного.
Добавить в моё избранное
31 мин, 53 сек 1205
И я, как безумный, прижал её к сердцу.
— Ах нет, ты мне не друг, — проговорила она, вырвавшись из моих объятий, и забилась в дальний угол. Не знаю, что я ей ответил, так как и сам испугался своей смелости — не потому, чтобы иногда в подобных обстоятельствах она не приносила мне удачи, а потому, что мне даже и в пылу страсти чистота Зденки продолжала внушать глубокое уважение.
Вначале я, правда, вставил было несколько галантных фраз, но, устыдившись тут же, отказался от них, видя, что девушка в простоте своей не может понять их смысл.
Так я и стоял перед ней и не знал, что сказать, как вдруг заметил, что она вздрогнула и в ужасе глядит на окно. Я посмотрел в ту же сторону и ясно различил лицо Горчи, который, не двигаясь, следил за нами.
В тот же миг я почувствовал, как чья-то тяжёлая рука опускается мне на плечо. Я обернулся. Это был Георгий.
— Ты что тут делаешь? — спросил он меня.
Озадаченный этим резким вопросом, я только показал рукой на его отца, который смотрел на нас в окно и скрылся, как только Георгий его увидел.
— Я услышал шаги старика, — сказал я, — и пошёл предупредить твою сестру.
Георгий посмотрел на меня так, словно хотел прочитать мои сокровеннейшие мысли. Потом взял меня за руку, привёл в мою комнату и, ни слова не сказав, ушёл.
На следующий день семья сидела у дверей дома за столом, уставленным всякой молочной снедью.
— Где мальчик? — спросил Георгий.
— На дворе, — ответила мать, — играет себе один в свою любимую игру, будто воюет с турками.
Не успела она проговорить эти слова, как перед нами, к нашему величайшему удивлению, появилась высокая фигура Горчи; он, выйдя из лесу, медленно подошёл к нам и сел к столу, как это уже было в день моего приезда.
— Добро пожаловать, батюшка, — еле слышно пролепетала невестка.
— Добро пожаловать, — тихо повторили Зденка и Пётр.
— Отец, — голосом твёрдым, но меняясь в лице, произнёс Георгий, — мы тебя ждём, чтоб ты прочёл молитву!
Старик, нахмурив брови, отвернулся.
— Молитву, и тот час же! — повторил Георгий, — перекрестись — не то, клянусь святым Георгием…
Зденка и невестка склонились к старику, умоляя прочитать молитву.
— Нет, нет, нет, — сказал старик, — не властен он мне приказывать, а коли потребует ещё раз, прокляну!
Георгий вскочил и побежал в дом. Он сразу же и вернулся — взгляд его сверкал бешенством.
— Где кол? — крикнул он, — где вы спрятали кол?
Зденка и Пётр переглянулись.
— Мертвец! — обратился тогда Георгий к старику. — Что ты сделал с моим старшим? Отдай мне сына, мертвец!
И он, пока говорил, всё более и более бледнел, а глаза его разгорались всё ярче.
Старик смотрел на него злым взглядом и не двигался.
— Кол! Где кол? — кричал Георгий. — Кто его спрятал, тот и в ответе за всё горе, что нас ждёт!
В тот же миг мы услышали весёлый звонкий смех меньшого мальчика, и он тут же появился верхом на огромном колу, который волочил за собой, слабеньким детским голоском испуская тот воинственный клич, с каким сербы бросаются на неприятеля.
Глаза у Георгия так и вспыхнули. Он вырвал у мальчика кол и ринулся на отца. Тот дико завыл и побежал в сторону леса с такой быстротой, которая для его возраста казалась сверхъестественной.
Георгий гнался за ним по полю, и мы скоро потеряли их из виду.
Уже зашло солнце, когда Георгий возвратился домой, бледный, как смерть, и с взъерошенными волосами. Он сел у очага и зубы у него, кажется, стучали. Никто не решался расспросить его. Но вот настал час, когда семья обыкновенно расходилась; он теперь, по-видимому, вполне овладел собою и, отведя меня в сторону, сказал как ни в чём не бывало:
— Дорогой гость, был я на реке. Лёд прошёл, помехи в дороге нет, теперь ты можешь ехать. Прощаться с нашими нечего, — прибавил он, бросив взгляд на Зденку. — Дай тебе Бог всякого счастья, да и ты, даст Бог, не помянешь нас лихом. Завтра чуть свет уж лошадь будет стоять осёдланная и проводник тебя будет ждать. Прощай, может, вспомнишь когда своих хозяев, и уж не сердись, коли жилось тут не так покойно, как бы надо было.
Жёсткие черты лица Георгия в ту минуту выражали почти что дружелюбие. Он проводил меня в комнату и в последний раз пожал мне руку. Потом он снова вздрогнул, и зубы у него застучали, словно бы от холода.
Оставшись один, я и не подумал ложиться спать. Меня одолевали мысли. В жизни я любил уже не раз. Знал я и порывы нежности, приступы досады и ревности, но никогда ещё я не испытывал такой скорби, какая сейчас терзала мне сердце. Не взошло и солнце, а я уже оделся по-дорожному и хотел было попытаться в последний раз увидеть Зденку. Но Георгий ждал меня в сенях. Исчезла всякая возможность даже взглянуть на неё.
Я вскочил на лошадь и пустил её во весь опор.
— Ах нет, ты мне не друг, — проговорила она, вырвавшись из моих объятий, и забилась в дальний угол. Не знаю, что я ей ответил, так как и сам испугался своей смелости — не потому, чтобы иногда в подобных обстоятельствах она не приносила мне удачи, а потому, что мне даже и в пылу страсти чистота Зденки продолжала внушать глубокое уважение.
Вначале я, правда, вставил было несколько галантных фраз, но, устыдившись тут же, отказался от них, видя, что девушка в простоте своей не может понять их смысл.
Так я и стоял перед ней и не знал, что сказать, как вдруг заметил, что она вздрогнула и в ужасе глядит на окно. Я посмотрел в ту же сторону и ясно различил лицо Горчи, который, не двигаясь, следил за нами.
В тот же миг я почувствовал, как чья-то тяжёлая рука опускается мне на плечо. Я обернулся. Это был Георгий.
— Ты что тут делаешь? — спросил он меня.
Озадаченный этим резким вопросом, я только показал рукой на его отца, который смотрел на нас в окно и скрылся, как только Георгий его увидел.
— Я услышал шаги старика, — сказал я, — и пошёл предупредить твою сестру.
Георгий посмотрел на меня так, словно хотел прочитать мои сокровеннейшие мысли. Потом взял меня за руку, привёл в мою комнату и, ни слова не сказав, ушёл.
На следующий день семья сидела у дверей дома за столом, уставленным всякой молочной снедью.
— Где мальчик? — спросил Георгий.
— На дворе, — ответила мать, — играет себе один в свою любимую игру, будто воюет с турками.
Не успела она проговорить эти слова, как перед нами, к нашему величайшему удивлению, появилась высокая фигура Горчи; он, выйдя из лесу, медленно подошёл к нам и сел к столу, как это уже было в день моего приезда.
— Добро пожаловать, батюшка, — еле слышно пролепетала невестка.
— Добро пожаловать, — тихо повторили Зденка и Пётр.
— Отец, — голосом твёрдым, но меняясь в лице, произнёс Георгий, — мы тебя ждём, чтоб ты прочёл молитву!
Старик, нахмурив брови, отвернулся.
— Молитву, и тот час же! — повторил Георгий, — перекрестись — не то, клянусь святым Георгием…
Зденка и невестка склонились к старику, умоляя прочитать молитву.
— Нет, нет, нет, — сказал старик, — не властен он мне приказывать, а коли потребует ещё раз, прокляну!
Георгий вскочил и побежал в дом. Он сразу же и вернулся — взгляд его сверкал бешенством.
— Где кол? — крикнул он, — где вы спрятали кол?
Зденка и Пётр переглянулись.
— Мертвец! — обратился тогда Георгий к старику. — Что ты сделал с моим старшим? Отдай мне сына, мертвец!
И он, пока говорил, всё более и более бледнел, а глаза его разгорались всё ярче.
Старик смотрел на него злым взглядом и не двигался.
— Кол! Где кол? — кричал Георгий. — Кто его спрятал, тот и в ответе за всё горе, что нас ждёт!
В тот же миг мы услышали весёлый звонкий смех меньшого мальчика, и он тут же появился верхом на огромном колу, который волочил за собой, слабеньким детским голоском испуская тот воинственный клич, с каким сербы бросаются на неприятеля.
Глаза у Георгия так и вспыхнули. Он вырвал у мальчика кол и ринулся на отца. Тот дико завыл и побежал в сторону леса с такой быстротой, которая для его возраста казалась сверхъестественной.
Георгий гнался за ним по полю, и мы скоро потеряли их из виду.
Уже зашло солнце, когда Георгий возвратился домой, бледный, как смерть, и с взъерошенными волосами. Он сел у очага и зубы у него, кажется, стучали. Никто не решался расспросить его. Но вот настал час, когда семья обыкновенно расходилась; он теперь, по-видимому, вполне овладел собою и, отведя меня в сторону, сказал как ни в чём не бывало:
— Дорогой гость, был я на реке. Лёд прошёл, помехи в дороге нет, теперь ты можешь ехать. Прощаться с нашими нечего, — прибавил он, бросив взгляд на Зденку. — Дай тебе Бог всякого счастья, да и ты, даст Бог, не помянешь нас лихом. Завтра чуть свет уж лошадь будет стоять осёдланная и проводник тебя будет ждать. Прощай, может, вспомнишь когда своих хозяев, и уж не сердись, коли жилось тут не так покойно, как бы надо было.
Жёсткие черты лица Георгия в ту минуту выражали почти что дружелюбие. Он проводил меня в комнату и в последний раз пожал мне руку. Потом он снова вздрогнул, и зубы у него застучали, словно бы от холода.
Оставшись один, я и не подумал ложиться спать. Меня одолевали мысли. В жизни я любил уже не раз. Знал я и порывы нежности, приступы досады и ревности, но никогда ещё я не испытывал такой скорби, какая сейчас терзала мне сердце. Не взошло и солнце, а я уже оделся по-дорожному и хотел было попытаться в последний раз увидеть Зденку. Но Георгий ждал меня в сенях. Исчезла всякая возможность даже взглянуть на неё.
Я вскочил на лошадь и пустил её во весь опор.
Страница 5 из 9
