Пятница — классный день. А сегодняшняя — вдвойне. Во-первых, Дмитрий Сергеевич сдал отчет по испытаниям уровнемера, а во-вторых, вечером — футбол. Купив бутылку пива, инженер спешил домой. Шел легкий снежок.
Добавить в моё избранное
55 мин, 4 сек 8139
Он тяжело поднялся, и пошел, сгорбившись от внезапной тяжести, цепляясь руками за высокие ограды, пачкая одежду желтой пыльцой с шариков цветущей полыни.
Он вошел в церковь. Поставил четыре свечки. По щекам текли слезы. Подошел священник со словами утешения. Здесь, в юдоли плача, Дмитрий Сергеевич спросил:
— Батюшка, почему самоубийство — грех?
— Сын мой, ничто на свете не оправдывает столь тяжкого деяния. Только Бог дает жизнь, он же и призывает в царство Свое. Грех самоубийства страшен незамолимостью, ибо мертв свершивший его. И если вы задумали…
— Нет, нет. А если человек остался жив?
— Если Господь отвел смерть, то надо покаяться, молиться, и жить дальше с Богом, в лоне матери-церкви… А крещен ли тот человек?
— Крещен. Простите, отец.
Дмитрий Сергеевич вышел из храма, вытер лицо платком, отряхнул, как смог, одежду, и дождался автобуса.
В маленькой скобяной лавке купил лопатку с короткой ручкой.
Он пошел мимо вокзала, через железнодорожные пути, стрелки, мимо старого депо, где когда-то, бесконечно давно, стояли около паровоза богатыри-машинисты, в сосновый бор, к той сосне с раскинутыми корнями, которую знал он один. Начался теплый дождь.
— Сынок, не лей воду в паровозик. Он же не будет ездить.
— А масынисты наливали. Я видел.
Сержант милиции Желобов подошел к сидящему на земле человеку. Лет пятьдесят, одет хорошо. Хвойная подстилка вперемешку с песком облепила брюки.
Под корнем толстой сосны выкопана ямка.
Желобов отметил: лопатка, обломки синей пластмассы, рваная изолента. И маленький предмет на песке, разбитый надвое, видимо, ударом лопаты. Коричневый, с белым кругом.
Человек не был пьян; водкой от него не пахло. Сержант представился. Человек не реагировал. Он водил пальцем по мокрому песку. Желобов спросил:
— Гражданин, вам плохо? Вы меня слышите?
Мужчина поднял голову. Глаза чистые и ясные. Зрачки нормальные.
«И не наркоман», — подумал сержант.
Он склонился над сидящим человеком.
— У вас есть документы?
Человек, не мигая, смотрел на милицейскую фуражку.
— Как вас зовут?
Человек поднял руку, и, указывая грязным пальцем на кокарду, сказал тонким голосом:
— Димка. Дяденька, ты масынист? Я выласту, буду масынистом! Пых-пых-пых, ту-туууу…
И стал двигать руками, изображая паровоз.
Он вошел в церковь. Поставил четыре свечки. По щекам текли слезы. Подошел священник со словами утешения. Здесь, в юдоли плача, Дмитрий Сергеевич спросил:
— Батюшка, почему самоубийство — грех?
— Сын мой, ничто на свете не оправдывает столь тяжкого деяния. Только Бог дает жизнь, он же и призывает в царство Свое. Грех самоубийства страшен незамолимостью, ибо мертв свершивший его. И если вы задумали…
— Нет, нет. А если человек остался жив?
— Если Господь отвел смерть, то надо покаяться, молиться, и жить дальше с Богом, в лоне матери-церкви… А крещен ли тот человек?
— Крещен. Простите, отец.
Дмитрий Сергеевич вышел из храма, вытер лицо платком, отряхнул, как смог, одежду, и дождался автобуса.
В маленькой скобяной лавке купил лопатку с короткой ручкой.
Он пошел мимо вокзала, через железнодорожные пути, стрелки, мимо старого депо, где когда-то, бесконечно давно, стояли около паровоза богатыри-машинисты, в сосновый бор, к той сосне с раскинутыми корнями, которую знал он один. Начался теплый дождь.
— Сынок, не лей воду в паровозик. Он же не будет ездить.
— А масынисты наливали. Я видел.
Сержант милиции Желобов подошел к сидящему на земле человеку. Лет пятьдесят, одет хорошо. Хвойная подстилка вперемешку с песком облепила брюки.
Под корнем толстой сосны выкопана ямка.
Желобов отметил: лопатка, обломки синей пластмассы, рваная изолента. И маленький предмет на песке, разбитый надвое, видимо, ударом лопаты. Коричневый, с белым кругом.
Человек не был пьян; водкой от него не пахло. Сержант представился. Человек не реагировал. Он водил пальцем по мокрому песку. Желобов спросил:
— Гражданин, вам плохо? Вы меня слышите?
Мужчина поднял голову. Глаза чистые и ясные. Зрачки нормальные.
«И не наркоман», — подумал сержант.
Он склонился над сидящим человеком.
— У вас есть документы?
Человек, не мигая, смотрел на милицейскую фуражку.
— Как вас зовут?
Человек поднял руку, и, указывая грязным пальцем на кокарду, сказал тонким голосом:
— Димка. Дяденька, ты масынист? Я выласту, буду масынистом! Пых-пых-пых, ту-туууу…
И стал двигать руками, изображая паровоз.
Страница 16 из 16
