Вампиры — это, конечно, хорошо… Вампирские кланы — это еще лучше. И только один недостаток есть у принцев и принцесс ночи — не могут они иметь собственных детей! Впрочем, а на кой тогда нужно столь популярное в Америке усыновление? Методы героев «королевы нью-орлеанских вампиров» устарели. Нынче в моде — одинокие отцы и приемные дети-азиаты! Но вот ведь какая штука — согласно древнему«вампирскому кодексу», завампировать детей моложе восемнадцати лет считается уголовным преступлением. А спасти девчонку-тинейджера, уверенную, что статус папы-вампира дарует ей полную безнаказанность, от множества опасностей и без предварительного «завампиривания» — ох, как непросто!
Добавить в моё избранное
524 мин, 59 сек 14138
Рядом с ней стоял пустой стул, но она не смотрела на часы, не беспокоилась, не оглядывалась по сторонам, ожидая, что к ней кто-нибудь подсядет. Вместо этого она, казалось, разглядывала узор вен на тыльных сторонах своих рук, словно они внезапно стали такими же загадочными, как карта марсианских каналов. Певица перед ней пела какую-то ужасную немецкую песню об утраченной любви, но моя избранница, казалось, не испытывала по этому поводу никаких чувств, даже не замечала ее. Собственные таинственные руки представляли для нее намного больший интерес.
Я приблизился к ее столу со своим бокалом и своим недо-немецким. Когда она подняла на меня глаза, я молча сделал движение, словно представил ее своему напитку, потом вложил бокал в ее смертельно-белые руки.
— Danke, — сказала она, принимая бокал и поднося его к губам, явно собираясь осушить его одним глотком.
Поймав ее взгляд над кромкой бокала, я улыбнулся, позволяя ей увидеть клыки, и подмигнул. Я уже держал ее за руку и был готов резким рывком притянуть ее к себе, одновременно зажимая ей рот другой рукой — прежде, чем она начнет кричать, умолять или спрашивать «за что», как другие. Но нет. Она подмигнула в ответ, поставила бокал на стол и снова сказала «Danke», но на этот раз это прозвучало как вздох.
А потом подставила мне шею. При этом вся ее прическа немного съехала набок. На миг мне показалось, что она носит маску и сейчас сбросит ее под звук фанфар, чтобы продемонстрировать мне ухмыляющийся череп. На самом деле все почти так и было, хотя не совсем. Она носила парик, а не маску, и череп под ним был все еще обтянут кожей, но этого было почти не видно. Она была поражена тем же недугом, что и моя покойная подружка Пушистик, и вплотную приблизилась к финишной черте. Как я узнал потом, она приехала в клуб с маленькой коробочкой снотворного, которая лежала у нее в кошельке. Ее родители умерли, ее муж-солдат недавно погиб, и больше у нее не было никого.
Больше всего она боялась… нет, не умереть в одиночестве. Это осталось бы незамеченным, ее выдал бы только запах. Она знала, что на самом деле это ничего не значит, но для нее были невыносимы мысли о мухах, о вздувшемся трупе, о том, что ее кожа будет лопаться, как шкурка перезрелого фрукта, о запахе, который будет стоять в прихожей несколько дней, пока кто-нибудь, наконец, не выломает дверь.
В итоге она приехала умирать сюда. Здесь ее найдут быстро — или, по крайней мере, она сможет напиться. В качестве орудия смерти я был не хуже снотворного, но имел то преимущество, что почти не оставлял ей шансов. По крайней мере, ей так казалось. Она нетерпеливо улыбнулась, и я…
Я просто не смог. Думаю, нечто подобное женщины испытывают в отношении мужчин, когда более чем очевидно, что им необходимо перепихнуться. Она желала, ей было необходимо — а я не мог. С помощью мимики я попытался компенсировать незнание немецкого: прикрыл клыки пальцами и покачал головой.
— Nein, — сказал я.
— Ja, — возразила она, отводя мою руку, потом постучала пальцами по артерии, пробегающей по боковой стороне ее белой, белоснежной шеи. — Ja…
— Fuck, — буркнул я, совершенно расстроенный.
Ее глаза расширились. Потом она соединила большой и указательный пальцы кольцом, словно хотела сказать «О'кей», и проткнула это «О» другим указательным пальцем.
— Ja? — она как будто не рассматривала эту альтернативу публичному самоубийству, но теперь… уверен, она была согласна.
Покувыркаться последний раз перед смертью? Это звучало просто шикарно. Она улыбнулась снова, той же улыбкой, которая говорит: «Мне это так нужно». Я хлопнул себя по лбу. У меня едва снова не вырвалось «fuck», но в этом не было нужды. Мое «нет» было четким. Моя цель — определенной. Ее голова поникла и дернулась.
И тут все изменилось.
Я вспомнил о Пушистике, которая получала открытки с соболезнованиями от всех одноклассников еще до того, как ее не стало. Потом снова посмотрел на эту умоляющую, умирающую женщину, которая вернулась к созерцанию своих рук. Вот тогда это и произошло. Именно тогда эта мысль возникла у меня в голове — одно-единственное слово.
Выбор…
Вы понимаете, какой выбор. За что держаться, а что отпустить. Что убивать, что сохранить.
Я похлопал Пушистика по руке — здешнюю и теперешнюю. Она подняла глаза, еще горящие от последнего унижения: она даже не смогла заставить вампира убить ее. Убить или трахнуть.
Я указал на свое сердце — «Я», потом указал на нее — «Вы», и покрутил пальцем в пространстве, разделяющим наши сердца.
— Мы, — сказал я. — Auf Wiedersehen, ja?
И пара моих пальцев прошла, точно коротконогий пешеход, поперек столешницы, к неопределенному будущему. Умирающая женщина смотрела на меня, в ее глазах были одновременно грусть и потрясение. Я представляю, что она думала. Из всех вампиров во всех питейных заведениях всего мира…
Я приблизился к ее столу со своим бокалом и своим недо-немецким. Когда она подняла на меня глаза, я молча сделал движение, словно представил ее своему напитку, потом вложил бокал в ее смертельно-белые руки.
— Danke, — сказала она, принимая бокал и поднося его к губам, явно собираясь осушить его одним глотком.
Поймав ее взгляд над кромкой бокала, я улыбнулся, позволяя ей увидеть клыки, и подмигнул. Я уже держал ее за руку и был готов резким рывком притянуть ее к себе, одновременно зажимая ей рот другой рукой — прежде, чем она начнет кричать, умолять или спрашивать «за что», как другие. Но нет. Она подмигнула в ответ, поставила бокал на стол и снова сказала «Danke», но на этот раз это прозвучало как вздох.
А потом подставила мне шею. При этом вся ее прическа немного съехала набок. На миг мне показалось, что она носит маску и сейчас сбросит ее под звук фанфар, чтобы продемонстрировать мне ухмыляющийся череп. На самом деле все почти так и было, хотя не совсем. Она носила парик, а не маску, и череп под ним был все еще обтянут кожей, но этого было почти не видно. Она была поражена тем же недугом, что и моя покойная подружка Пушистик, и вплотную приблизилась к финишной черте. Как я узнал потом, она приехала в клуб с маленькой коробочкой снотворного, которая лежала у нее в кошельке. Ее родители умерли, ее муж-солдат недавно погиб, и больше у нее не было никого.
Больше всего она боялась… нет, не умереть в одиночестве. Это осталось бы незамеченным, ее выдал бы только запах. Она знала, что на самом деле это ничего не значит, но для нее были невыносимы мысли о мухах, о вздувшемся трупе, о том, что ее кожа будет лопаться, как шкурка перезрелого фрукта, о запахе, который будет стоять в прихожей несколько дней, пока кто-нибудь, наконец, не выломает дверь.
В итоге она приехала умирать сюда. Здесь ее найдут быстро — или, по крайней мере, она сможет напиться. В качестве орудия смерти я был не хуже снотворного, но имел то преимущество, что почти не оставлял ей шансов. По крайней мере, ей так казалось. Она нетерпеливо улыбнулась, и я…
Я просто не смог. Думаю, нечто подобное женщины испытывают в отношении мужчин, когда более чем очевидно, что им необходимо перепихнуться. Она желала, ей было необходимо — а я не мог. С помощью мимики я попытался компенсировать незнание немецкого: прикрыл клыки пальцами и покачал головой.
— Nein, — сказал я.
— Ja, — возразила она, отводя мою руку, потом постучала пальцами по артерии, пробегающей по боковой стороне ее белой, белоснежной шеи. — Ja…
— Fuck, — буркнул я, совершенно расстроенный.
Ее глаза расширились. Потом она соединила большой и указательный пальцы кольцом, словно хотела сказать «О'кей», и проткнула это «О» другим указательным пальцем.
— Ja? — она как будто не рассматривала эту альтернативу публичному самоубийству, но теперь… уверен, она была согласна.
Покувыркаться последний раз перед смертью? Это звучало просто шикарно. Она улыбнулась снова, той же улыбкой, которая говорит: «Мне это так нужно». Я хлопнул себя по лбу. У меня едва снова не вырвалось «fuck», но в этом не было нужды. Мое «нет» было четким. Моя цель — определенной. Ее голова поникла и дернулась.
И тут все изменилось.
Я вспомнил о Пушистике, которая получала открытки с соболезнованиями от всех одноклассников еще до того, как ее не стало. Потом снова посмотрел на эту умоляющую, умирающую женщину, которая вернулась к созерцанию своих рук. Вот тогда это и произошло. Именно тогда эта мысль возникла у меня в голове — одно-единственное слово.
Выбор…
Вы понимаете, какой выбор. За что держаться, а что отпустить. Что убивать, что сохранить.
Я похлопал Пушистика по руке — здешнюю и теперешнюю. Она подняла глаза, еще горящие от последнего унижения: она даже не смогла заставить вампира убить ее. Убить или трахнуть.
Я указал на свое сердце — «Я», потом указал на нее — «Вы», и покрутил пальцем в пространстве, разделяющим наши сердца.
— Мы, — сказал я. — Auf Wiedersehen, ja?
И пара моих пальцев прошла, точно коротконогий пешеход, поперек столешницы, к неопределенному будущему. Умирающая женщина смотрела на меня, в ее глазах были одновременно грусть и потрясение. Я представляю, что она думала. Из всех вампиров во всех питейных заведениях всего мира…
Страница 19 из 148
