Вампиры — это, конечно, хорошо… Вампирские кланы — это еще лучше. И только один недостаток есть у принцев и принцесс ночи — не могут они иметь собственных детей! Впрочем, а на кой тогда нужно столь популярное в Америке усыновление? Методы героев «королевы нью-орлеанских вампиров» устарели. Нынче в моде — одинокие отцы и приемные дети-азиаты! Но вот ведь какая штука — согласно древнему«вампирскому кодексу», завампировать детей моложе восемнадцати лет считается уголовным преступлением. А спасти девчонку-тинейджера, уверенную, что статус папы-вампира дарует ей полную безнаказанность, от множества опасностей и без предварительного «завампиривания» — ох, как непросто!
Добавить в моё избранное
524 мин, 59 сек 14147
Она указывает на коробку, на карикатурные клыки.
— Знаю ли я, кто такой граф Чокула? — эхом отзываюсь я, одновременно задаваясь вопросом: как я мог забыть включить это в список вещей, которые надо спрятать.
Сначала я подумываю о том, не соврать ли ей — о том, что графа Чокулу избрали на должность вампирского Санта-Клауса — но потом решаю, что не стоит. Хватит и того, что я твержу ей, что ее мать жива.
— Не-а, — говорю я. — Боюсь, что нет.
— О, — отвечает Исузу, принимая информацию с совершенно нейтральным видом.
У нее просто возник вопрос, и она хотела получить ответ, но не надеялась услышать что-то определенное. Чистое любопытство. Никакой заинтересованности. Я почти забыл, что такие вещи возможны.
Исузу выгребает еще одну пригоршню шоколада из коробки, запихивает в рот, жует. Таращится на меня своими огромными, все еще человеческими, все еще частично-белыми глазами. Моргает. Но это не обычное моргание. Она моргает совершенно сознательно, по собственной воле. Прекращает жевать, глотает, снова делает то же самое.
— Моя мама говорит: так коты улыбаются, — говорит она и моргает в третий раз.
О…
Ладно.
Я моргаю в ответ. Исузу расплывается в улыбке, потом прикрывает рот ладошкой, приглушая хихиканье. Моргает снова. Я моргаю в ответ.
Она моргает. Я моргаю.
Она. Я.
Она. Я.
Она. Я.
Она хихикает. То же самое невыразительное «хи-хи», но чуть свободнее, чуть живее, чуть громче. Прежде я имел обыкновение задаваться вопросом: как провести вечность? Как вы убиваете бессчетные минуты, часы, ночи? Колошматите их, как боксерскую грушу? Тяните их, пока они не сдохнут сами? Или просто берете и убираете из вашего автомобиля подушки безопасности?
Нет.
Нет, ответ прост. Это так же просто, как быть ребенком. Запомните, каково это — быть ребенком, когда в вашем распоряжении вечность, и вы можете делать что-то снова и снова, каждый раз получается более забавно?
Пока она смеется, я моргаю три раза. Я, я, я.
Она отвечает тем же. Она, она, она.
Потом опять я, я, я.
Но на этот раз, когда она смеется, я делаю ошибку и тоже начинаю смеяться. Я делаю глупейшую ошибку, даже не успев об этом задуматься: я позволяю себе показать клыки. В этот миг мышцы век Исузу, каменеют, оставив ее глаза широко распахнутыми. Это длится лишь секунду, но секунда очень длинная — длиннее тех нескольких секунд, в течение которых я сидел, уставившись на ее нож, погруженный в мое брюхо. Она ощущается как самая долгая секунда, какая только была в моей жизни, в ее жизни. Я прикрываю рот ладонью. Я моргаю. Она смотрит.
Я моргаю.
Она смотрит.
И наконец: я смотрю. Я заставляю себя чуть сильнее выпучить свои и без того выпученные глаза, показывая ей чуть больше сияющего черного мрамора. Потом убираю ладонь от рта. Теперь мои клыки прячутся за плотно сомкнутыми губами. Новая игра. Вызов.
Зажмурились!
Приготовиться, поехали…
Исузу понимает и облокачивается на край моей кровати. Она упирается подбородком в свои качающиеся кулаки. И смотрит. Очень тяжелым взглядом.
Я игнорирую ряд случайных морганий, которые она делает, прежде чем решает прекратить это занятие. И затем моргаю. Я моргаю сильно. Очень.
Она улыбается — не только глазами, — когда я издаю стон и прижимаю руку к сердцу, точно в мелодраме.
— Твоя взяла, — говорю я.
Это не вполне правда, но точно не ложь.
Полночь. Время, когда вампиры обедают, и Исузу зевает за кухонным столом, в то время как я настраиваю счетчик моего Мистера Плазмы, отщелкивающий градусы (девяносто, девяносто один, девяносто два… ), потом десятые градуса (98.1, 98.2, 98.3… ). Я вскрыл одну из банок с «кошачьим кормом», которую мы привезли из норы. Надпись на ярлыке гласила «Spaghetti Os». Весь вечер мы вели «дискуссию», устанавливая основные правила. Вещи, с которыми ей следует подождать до наступления дня, а именно: выход на улицу, сливание воды в туалете. Потом — некоторые факты жизни вампиров:
— Да, я действительно пью кровь.
— Нет, из бутылки. Не из людей.
Я говорю это с ничего не выражающим лицом, глядя при этом на светло-голубую загогулину у нее на шее, сбоку. Загогулина ветвится там, где челюсть прикрепляется к остальной части черепа, и я не могу решить, что это такое: молния, голое осеннее дерево или, может быть, река с притоками — одному богу известно.
— Не все вампиры такие хорошие, — продолжаю я.
— Да, солнечный свет полезен для растений, и маленьких девочек, и маленьких птичек. А я его не переношу. Даже самую чуточку.
— Потому что я так сказал.
— Нет, я не могу есть шоколад.
— Нет, и курицу не могу.
— Нет, и свеклу не могу. Ты что, издеваешься?
— Да, вообще никакого шоколада — значит, и шоколадный пирог тоже.
— Знаю ли я, кто такой граф Чокула? — эхом отзываюсь я, одновременно задаваясь вопросом: как я мог забыть включить это в список вещей, которые надо спрятать.
Сначала я подумываю о том, не соврать ли ей — о том, что графа Чокулу избрали на должность вампирского Санта-Клауса — но потом решаю, что не стоит. Хватит и того, что я твержу ей, что ее мать жива.
— Не-а, — говорю я. — Боюсь, что нет.
— О, — отвечает Исузу, принимая информацию с совершенно нейтральным видом.
У нее просто возник вопрос, и она хотела получить ответ, но не надеялась услышать что-то определенное. Чистое любопытство. Никакой заинтересованности. Я почти забыл, что такие вещи возможны.
Исузу выгребает еще одну пригоршню шоколада из коробки, запихивает в рот, жует. Таращится на меня своими огромными, все еще человеческими, все еще частично-белыми глазами. Моргает. Но это не обычное моргание. Она моргает совершенно сознательно, по собственной воле. Прекращает жевать, глотает, снова делает то же самое.
— Моя мама говорит: так коты улыбаются, — говорит она и моргает в третий раз.
О…
Ладно.
Я моргаю в ответ. Исузу расплывается в улыбке, потом прикрывает рот ладошкой, приглушая хихиканье. Моргает снова. Я моргаю в ответ.
Она моргает. Я моргаю.
Она. Я.
Она. Я.
Она. Я.
Она хихикает. То же самое невыразительное «хи-хи», но чуть свободнее, чуть живее, чуть громче. Прежде я имел обыкновение задаваться вопросом: как провести вечность? Как вы убиваете бессчетные минуты, часы, ночи? Колошматите их, как боксерскую грушу? Тяните их, пока они не сдохнут сами? Или просто берете и убираете из вашего автомобиля подушки безопасности?
Нет.
Нет, ответ прост. Это так же просто, как быть ребенком. Запомните, каково это — быть ребенком, когда в вашем распоряжении вечность, и вы можете делать что-то снова и снова, каждый раз получается более забавно?
Пока она смеется, я моргаю три раза. Я, я, я.
Она отвечает тем же. Она, она, она.
Потом опять я, я, я.
Но на этот раз, когда она смеется, я делаю ошибку и тоже начинаю смеяться. Я делаю глупейшую ошибку, даже не успев об этом задуматься: я позволяю себе показать клыки. В этот миг мышцы век Исузу, каменеют, оставив ее глаза широко распахнутыми. Это длится лишь секунду, но секунда очень длинная — длиннее тех нескольких секунд, в течение которых я сидел, уставившись на ее нож, погруженный в мое брюхо. Она ощущается как самая долгая секунда, какая только была в моей жизни, в ее жизни. Я прикрываю рот ладонью. Я моргаю. Она смотрит.
Я моргаю.
Она смотрит.
И наконец: я смотрю. Я заставляю себя чуть сильнее выпучить свои и без того выпученные глаза, показывая ей чуть больше сияющего черного мрамора. Потом убираю ладонь от рта. Теперь мои клыки прячутся за плотно сомкнутыми губами. Новая игра. Вызов.
Зажмурились!
Приготовиться, поехали…
Исузу понимает и облокачивается на край моей кровати. Она упирается подбородком в свои качающиеся кулаки. И смотрит. Очень тяжелым взглядом.
Я игнорирую ряд случайных морганий, которые она делает, прежде чем решает прекратить это занятие. И затем моргаю. Я моргаю сильно. Очень.
Она улыбается — не только глазами, — когда я издаю стон и прижимаю руку к сердцу, точно в мелодраме.
— Твоя взяла, — говорю я.
Это не вполне правда, но точно не ложь.
Полночь. Время, когда вампиры обедают, и Исузу зевает за кухонным столом, в то время как я настраиваю счетчик моего Мистера Плазмы, отщелкивающий градусы (девяносто, девяносто один, девяносто два… ), потом десятые градуса (98.1, 98.2, 98.3… ). Я вскрыл одну из банок с «кошачьим кормом», которую мы привезли из норы. Надпись на ярлыке гласила «Spaghetti Os». Весь вечер мы вели «дискуссию», устанавливая основные правила. Вещи, с которыми ей следует подождать до наступления дня, а именно: выход на улицу, сливание воды в туалете. Потом — некоторые факты жизни вампиров:
— Да, я действительно пью кровь.
— Нет, из бутылки. Не из людей.
Я говорю это с ничего не выражающим лицом, глядя при этом на светло-голубую загогулину у нее на шее, сбоку. Загогулина ветвится там, где челюсть прикрепляется к остальной части черепа, и я не могу решить, что это такое: молния, голое осеннее дерево или, может быть, река с притоками — одному богу известно.
— Не все вампиры такие хорошие, — продолжаю я.
— Да, солнечный свет полезен для растений, и маленьких девочек, и маленьких птичек. А я его не переношу. Даже самую чуточку.
— Потому что я так сказал.
— Нет, я не могу есть шоколад.
— Нет, и курицу не могу.
— Нет, и свеклу не могу. Ты что, издеваешься?
— Да, вообще никакого шоколада — значит, и шоколадный пирог тоже.
Страница 27 из 148
