Вампиры — это, конечно, хорошо… Вампирские кланы — это еще лучше. И только один недостаток есть у принцев и принцесс ночи — не могут они иметь собственных детей! Впрочем, а на кой тогда нужно столь популярное в Америке усыновление? Методы героев «королевы нью-орлеанских вампиров» устарели. Нынче в моде — одинокие отцы и приемные дети-азиаты! Но вот ведь какая штука — согласно древнему«вампирскому кодексу», завампировать детей моложе восемнадцати лет считается уголовным преступлением. А спасти девчонку-тинейджера, уверенную, что статус папы-вампира дарует ей полную безнаказанность, от множества опасностей и без предварительного «завампиривания» — ох, как непросто!
Добавить в моё избранное
524 мин, 59 сек 14169
— Ты чего? — спрашивает Исузу, замирая, как собака, напуганная неожиданным резким звуком.
— Мяч, — я наклоняюсь, чтобы взъерошить Исузу волосы, прежде чем исчезнуть в платяном шкафу и снова появиться с искомым предметом.
— Оранжевый, — объявляю я, позволяя этому предмету со звоном отскочить от деревянного пола и ловя его на кончики пальцев.
— Круглый, — и я позволяю ему снова взлететь, снова отскочить от пола, снова оказаться у меня в руках. — Поздоровайся со своей тыковкой, Тыковка.
Первый глаз получился просто прекрасно. Баскетбольный мяч довольно упруг. Я пробиваю его одним точным ударом, который наношу половинкой ножниц. Мяч испускает тяжкий вздох; воздух, выходящий из него, несвеж и пахнет резиной с нотками талька. Остается только вырезать треугольник, который я начертил фломастером. Второй глаз — это уже совсем другая история. Мяч неплохо сохраняет форму, пока единственное, что давит на него снаружи — это атмосферное давление. Однако когда стоит мне нанести ему новый удар, он немедленно сдувается. Понятно, что я должен добиться, чтобы он стал таким же упругим, как вначале. Я засовываю два пальца в первый глаз, сжимаю мяч так, чтобы они упирались в поверхность изнутри, и снова вонзаю в него ножницы. Идея состоит в том, чтобы кончик ножниц воткнулся в мяч и благополучно прошел у меня между пальцев.
Идеи. Планы. Принятие желаемого за действительное.
Возможно, лучше было бы засунуть в первое отверстие трубку и наполнить мяч песком. Тогда он стал бы твердым, а мои пальцы оставались бы на виду. Наполненный песком мяч можно тыкать, тыкать, тыкать сколько угодно — чтобы сделать глаз, нос, рот, — а потом высыпать песок и вырезать, вырезать, вырезать…
Возможно, эта было бы разумно.
Возможно, сейчас самое время напомнить, что вампиры, если дело доходит до кровотечения, из кровопийц превращаются в нечто противоположное. Если смертному случилось уколоться, ему придется сдавить уколотый палец, чтобы на месте укола появилась хотя бы одна алая бусинка, в то время как у вампира кровь хлынет потоком. Кровь у нас хлещет из малейшей царапины. Мы обливаемся кровью, как сердце девочки-подростка после встречи со своим кумиром. Кровотечение продолжается недолго, так что к гемофилии это не имеет никакого отношения. Но в течение пары секунд мы действительно истекаем кровью. Расстояние, на которое бьет эта густо-алая струя, может быть достаточно велико, если только она не встретит на пути какое-нибудь препятствие — например, это может быть глаз самого пострадавшего или какой-нибудь невинный свидетель.
Когда вы наблюдаете подобное явление впервые, это может показаться немного диким и вызвать легкую оторопь у обеих сторон — прежде всего у той, которая не истекает кровью и попадает под обстрел.
«О боже»…
«Извиняюсь»…
«Вот дерьмо»…
«Держите платок».
«Наверно, лучше полотенцем».
«Извините»…
Обычно так происходит, если обе стороны — вампиры, которые пребывают в согласии и (как это обычно бывает) не слишком брезгливы в отношении чужой крови.
К сожалению…
Если бы Исузу была взрослой… Или вампиршей… Или была равнодушна к виду крови… Увы, все это не так — при том, что за свою коротенькую жизнь она уже успела насмотреться на кровь, кровь женщины, которую я сейчас изо всех сил пытаюсь заменить.
Кроме того, опять-таки к сожалению, мои рефлексы срабатывают как в ситуации нападения, причем со всей быстротой, присущей настоящему вампиру. Мое сердце не успевает сделать ни одного толчка за тот отрезок времени, который проходит между двумя событиями — когда кончик ножниц вонзается в мой палец и когда я выдергиваю палец наружу.
Выдергиваю, и указываю им прямо на Исузу, которая устроилась на полу, с невинным видом рисуя на бумаге воющего черного кота. Ее ноги согнуты в коленках, щиколотки скрещены. Благодаря некоторым особенностям зрения вампиров, мне кажется, что это тянется целую вечность, и я могу проследить, как протягивается дуга от пульсирующего кончика моего пальца к листу бумаги, над которым она корпела в течение последнего получаса. А потом… ПЛЮХ!
Огромное кроваво-красное пятно Роршаха. Исузу с отвращением смотрит на меня снизу вверх, когда второе сокращение сердечных мышц вызывает еще один выплеск, и раздается смачный шлепок. Капля приземляется точно на сморщенный лобик. Исузу выглядит так, словно если не ранена, то, по крайней мере, оглушена. Она хлопает глазами, и тут красное пятно начинает стекать у нее со лба — медленно, между глаз, по переносице, к кончику носа… Ее взгляд устремляется вниз, на пол, куда только что упала еще одна капля, и снова на меня — как раз вовремя, чтобы увидеть, как последние несколько капель срываются с кончика моего пальца, прежде чем рана исчезает, как молчаливая улыбка.
Я замираю, готовый к чему угодно — к истерике, к судорожному припадку.
— Мяч, — я наклоняюсь, чтобы взъерошить Исузу волосы, прежде чем исчезнуть в платяном шкафу и снова появиться с искомым предметом.
— Оранжевый, — объявляю я, позволяя этому предмету со звоном отскочить от деревянного пола и ловя его на кончики пальцев.
— Круглый, — и я позволяю ему снова взлететь, снова отскочить от пола, снова оказаться у меня в руках. — Поздоровайся со своей тыковкой, Тыковка.
Первый глаз получился просто прекрасно. Баскетбольный мяч довольно упруг. Я пробиваю его одним точным ударом, который наношу половинкой ножниц. Мяч испускает тяжкий вздох; воздух, выходящий из него, несвеж и пахнет резиной с нотками талька. Остается только вырезать треугольник, который я начертил фломастером. Второй глаз — это уже совсем другая история. Мяч неплохо сохраняет форму, пока единственное, что давит на него снаружи — это атмосферное давление. Однако когда стоит мне нанести ему новый удар, он немедленно сдувается. Понятно, что я должен добиться, чтобы он стал таким же упругим, как вначале. Я засовываю два пальца в первый глаз, сжимаю мяч так, чтобы они упирались в поверхность изнутри, и снова вонзаю в него ножницы. Идея состоит в том, чтобы кончик ножниц воткнулся в мяч и благополучно прошел у меня между пальцев.
Идеи. Планы. Принятие желаемого за действительное.
Возможно, лучше было бы засунуть в первое отверстие трубку и наполнить мяч песком. Тогда он стал бы твердым, а мои пальцы оставались бы на виду. Наполненный песком мяч можно тыкать, тыкать, тыкать сколько угодно — чтобы сделать глаз, нос, рот, — а потом высыпать песок и вырезать, вырезать, вырезать…
Возможно, эта было бы разумно.
Возможно, сейчас самое время напомнить, что вампиры, если дело доходит до кровотечения, из кровопийц превращаются в нечто противоположное. Если смертному случилось уколоться, ему придется сдавить уколотый палец, чтобы на месте укола появилась хотя бы одна алая бусинка, в то время как у вампира кровь хлынет потоком. Кровь у нас хлещет из малейшей царапины. Мы обливаемся кровью, как сердце девочки-подростка после встречи со своим кумиром. Кровотечение продолжается недолго, так что к гемофилии это не имеет никакого отношения. Но в течение пары секунд мы действительно истекаем кровью. Расстояние, на которое бьет эта густо-алая струя, может быть достаточно велико, если только она не встретит на пути какое-нибудь препятствие — например, это может быть глаз самого пострадавшего или какой-нибудь невинный свидетель.
Когда вы наблюдаете подобное явление впервые, это может показаться немного диким и вызвать легкую оторопь у обеих сторон — прежде всего у той, которая не истекает кровью и попадает под обстрел.
«О боже»…
«Извиняюсь»…
«Вот дерьмо»…
«Держите платок».
«Наверно, лучше полотенцем».
«Извините»…
Обычно так происходит, если обе стороны — вампиры, которые пребывают в согласии и (как это обычно бывает) не слишком брезгливы в отношении чужой крови.
К сожалению…
Если бы Исузу была взрослой… Или вампиршей… Или была равнодушна к виду крови… Увы, все это не так — при том, что за свою коротенькую жизнь она уже успела насмотреться на кровь, кровь женщины, которую я сейчас изо всех сил пытаюсь заменить.
Кроме того, опять-таки к сожалению, мои рефлексы срабатывают как в ситуации нападения, причем со всей быстротой, присущей настоящему вампиру. Мое сердце не успевает сделать ни одного толчка за тот отрезок времени, который проходит между двумя событиями — когда кончик ножниц вонзается в мой палец и когда я выдергиваю палец наружу.
Выдергиваю, и указываю им прямо на Исузу, которая устроилась на полу, с невинным видом рисуя на бумаге воющего черного кота. Ее ноги согнуты в коленках, щиколотки скрещены. Благодаря некоторым особенностям зрения вампиров, мне кажется, что это тянется целую вечность, и я могу проследить, как протягивается дуга от пульсирующего кончика моего пальца к листу бумаги, над которым она корпела в течение последнего получаса. А потом… ПЛЮХ!
Огромное кроваво-красное пятно Роршаха. Исузу с отвращением смотрит на меня снизу вверх, когда второе сокращение сердечных мышц вызывает еще один выплеск, и раздается смачный шлепок. Капля приземляется точно на сморщенный лобик. Исузу выглядит так, словно если не ранена, то, по крайней мере, оглушена. Она хлопает глазами, и тут красное пятно начинает стекать у нее со лба — медленно, между глаз, по переносице, к кончику носа… Ее взгляд устремляется вниз, на пол, куда только что упала еще одна капля, и снова на меня — как раз вовремя, чтобы увидеть, как последние несколько капель срываются с кончика моего пальца, прежде чем рана исчезает, как молчаливая улыбка.
Я замираю, готовый к чему угодно — к истерике, к судорожному припадку.
Страница 47 из 148
