Обращенные

Еще один.

— Пожалуйста, — говорит Исузу — вежливо, утонченно, еще секунду оставаясь своей мамой — перед тем, как снова стать Исузу, маленькой девочкой, одетой Призраком принцессы-воина.

— «Наряди или угости», — произносит она, и ее розовая ручка внезапно высовывается из-под савана, ладошкой вверх.

Я начинаю с кусочка леденца. План состоит в том, чтобы плавно перейти к шоколаду, а потом к «салкам», чтобы снять эйфорию от сладкого. Леденец исчезает в ее пальцах, рука втягивается под саван. За этим следует хруст, и голова Призрака принцессы-воина начинает слегка покачиваться.

— Спасибо, — говорит она сквозь хруст, с набитым ртом.

— Пожалуйста, — отвечаю я, пытаясь передразнить ее, передразнить ее маму.

Хруст и покачивание прекращаются, и ладошка появляется снова.

— «Наряди или угости».

— А что мы должны сказать?

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Вот так оно и продолжается. Фонарь из тыквы мерцает на заднем плане, почти забытый, потому что я дарю удовольствие за удовольствием моей единственной на свете маленькой попрошайке. В один прекрасный момент я переименовываю это в «наряди и заряди», и она — к моему изумлению — находит забавным. — Наряди и заряди«, — произносит она.»

И еще раз. И еще. До тех пор, пока я не перестаю только лишь изрядно сожалеть о том, что затеял все это, но начинаю еще и получать удовольствие. Даже при том, что в какой-то момент повторение становится слегка монотонным, у нас это есть — настоящий момент. Время высшего качества. Хорошие родители делают ставки, подсчитывают очки и берут банк.

А чем это так забавно пахнет? Я почти об этом не думаю. Или то, что я думаю — травы. Я не зажигал свечу с сушеными абрикосами и травами с тех пор, как… ну, в общем, никогда. Да, конечно. Травы. Горящие травы. Это они так воняют.

И тут срабатывает индикатор задымления. Потом пожарная сигнализация. Потом все, кто живет в моем доме, начинают спешно эвакуироваться.

— Выходи, Марти, — стучит мне в дверь сосед. — Пожар. Надо убираться.

Я делаю вид, что меня нет дома. Это не слишком трудно. Мы и так не шумели, к тому же свет уже выключен. От фонаря, по большому счету, остался тлеющий кусок горелого каучука, так что в комнате кромешная темень. Я протягиваю руку и нахожу ручку Исузу — это тоже не слишком сложная задача после того, как в течение последнего получаса только и делаешь, что совершаешь это движение.

— Ш-ш-ш, — говорю я, и ей не приходится повторять дважды.

Мы вместе стоим в темноте и слушаем, как двери открываются и закрываются, потом слышим шаги — быстрые, на удивление тихие. Становится ясно: мои соседи еще не догадываются, что тревога ложная. Это походит на шаги стариков — хотя стариков в мире больше нет, по крайней мере тех, кто выглядит на свой возраст. Я могу придумать только одно объяснение: нежелание.

Но что может вынудить человека отказаться покинуть горящее здание?

И тут до меня доходит. Мои соседи, мои друзья поневоле… Это они! Они разделись, чтобы принять душ. Они были в душе, когда сработала сигнализация.

Это надо видеть.

Я иду к окну, но затем останавливаюсь. Поскольку Исузу не стоит на такое смотреть. Не то что я страдаю ложной стыдливостью. Просто есть вещи слишком откровенные, чтобы ребенок смог пережить такое спокойно. Поэтому от родителей требуется некоторая предубежденность. Определенные вопросы стоит отложить на потом, что я, собственно, и делаю. Нет никакой нужды показывать Исузу этот массовый стриптиз.

С другой стороны, я не совершаю ничего противозаконного и к тому же знаю этих людей целую вечность. А посему могу себе это позволить. Я любопытен. Относительно некоторых приятно округленных силуэтов я задавался определенными вопросами в течение многих лет. Не каждый день выпадает подобная возможность.

Я раздвигаю шторы, но на такой высоте, чтобы отверстие оказалось вне поля зрения моего блуждающего призрака. Я живу на четвертом этаже, и из моего окна открывается неплохой вид на лужайку, где сейчас собрались мои друзья и соседи.

Но когда я смотрю на них, эта картина заставляет меня расхохотаться. И снова поверить в бога. То, что я вижу — не гениталии, опушенные, бритые, покачивающиеся. Не груди, красивые или не слишком. Даже не секретные татуировки или пирсинг — у тех людей и на таких местах, где я даже вообразить не мог.

Вот что было настоящим секретом. Вот целый мир тайн, о существовании которого я должен был догадаться, но не догадался. Порочность, лицемерие — и восторг, с которым мы обнаруживаем, что все еще можем рассчитывать и на то, и на другое.

Четырьмя этажами ниже меня, то и дело смешиваясь с остальными, переговариваясь, бродят несколько призраков, ведьм и старомодных дракул. С фальшивыми пластмассовыми клыками, надетыми поверх настоящих.