Вампиры — это, конечно, хорошо… Вампирские кланы — это еще лучше. И только один недостаток есть у принцев и принцесс ночи — не могут они иметь собственных детей! Впрочем, а на кой тогда нужно столь популярное в Америке усыновление? Методы героев «королевы нью-орлеанских вампиров» устарели. Нынче в моде — одинокие отцы и приемные дети-азиаты! Но вот ведь какая штука — согласно древнему«вампирскому кодексу», завампировать детей моложе восемнадцати лет считается уголовным преступлением. А спасти девчонку-тинейджера, уверенную, что статус папы-вампира дарует ей полную безнаказанность, от множества опасностей и без предварительного «завампиривания» — ох, как непросто!
Добавить в моё избранное
524 мин, 59 сек 13977
Так что, как я уже сказал, не будем цепляться к словам. Поэтому я спрашиваю:
— Почему нет?
— Я невкусная, — говорит она.
Можно подумать, что кровь пьют ради того, чтобы насладиться вкусом! Я чувствую, что улыбаюсь, и позволяю себе улыбнуться.
— О да, — говорю я. — А с чего бы это?
— Я испорченная! — ревет девчушка. — Мамочка говорит…
Горькие рыдания. Я так и не узнаю, что говорит ее мамочка — вернее, говорила. Я употребил бы прошедшее время. Я бы также предположил, что об ее мамочке теперь можно говорить исключительно в прошедшем времени: это объясняет, почему ее перепуганная дочурка забрызгана кровью. Дочурка, уже вышедшая из возраста, в котором сосут палец, но снова вернувшаяся к этой привычке. Она ревет, не выпуская его изо рта. Ревет и сосет.
Слово, которое означает «человеческая женщина-родитель», почти на всех языках Земли начинается с «м». Мама, мать, мадонна, madre. Обычно это первое слово, которое произносит ребенок. Слово, рожденное из звука, который возникает во время кормления грудью. И в этом все: наш язык, наши отношения, самая суть нашего существа. Мы — те, кто сосет. И мир навсегда разделен на тех, кто сосет, и тех, у кого сосут. Так было всегда. И мы — я и мои друзья-вампиры — просто сделали это чуть более явным.
— Так ты — испорченная?
Она кивает. Я снова заставляю ее вытащить палец изо рта.
— Мама умерла?
Она смотрит на свои ножки. Большой палец, подобно ракете с тепловым наведением, устремляется в сторону рта. Я перехватываю ракету на середине траектории, моя большая холодная пятерня полностью обхватывает крошечную теплую ладошку.
— Не надо так делать, — говорю я.
Проходит минута, не заполненная ничем, кроме ровного несмолкающего шепота дождя, который проникает сквозь хвойные ветки. Я все еще держу ее за руку, все еще могу чувствовать, как ее тепло проникает в мои пальцы, доползает почти до запястья и… стоп. В этот момент моя рука становится похожей на человеческую — по ощущению. Моя рука начинает напоминать по ощущениям ее руку. И вот мой милый маленький сюрприз уже начинает смотреть на меня с чуть меньшим ужасом.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я.
— Исузу.
— Нет, по-настоящему.
И вот чего я добиваюсь: она начинает на меня… наезжать.
— Это по-настоящему, — упирается она. — Исузу Трупер Кэссиди…
Она повторяет это, точно заученный урок, и выдергивает руку из моей, а большой палец прячет в кулак.
— … нравится тебе это или нет, — объявляет (или замечает) она — уверен, тем же тоном, каким говорил тот, кому пришло в голову назвать ребенка в честь здоровенной и чрезвычайно прожорливой тачки.
Я смеюсь. Ничего не могу с этим поделать: этот маленький человечек настолько… человечен. Даже продрогший до костей, с ног до головы заляпанный кровью, стоящий перед вампиром, который вдвое выше его ростом, он намерен вытерпеть столько всякой гадости… И имя, которое она имеет несчастье носить — во главе списка.
— Чего тут смешного? — осведомляется она после того, как секунды две топчется по моим ногам и пинает по голеням.
— Ты, — отвечаю я, привычно готовясь пресечь какую-нибудь патетическую попытку, которую мой маленький внедорожник может предпринять для защиты своего человеческого достоинства.
Конечно, это не была моя ночь. Я не смог правильно сформулировать запрос. И в итоге…
Она пырнула меня ножом.
Как раз в тот момент, когда я протянул руку, чтобы взъерошить ее спутанные окровавленные волосы. Маленькая мерзавка ударила меня не чем-нибудь, а двенадцатидюймовым хлебным ножом с ручкой из фальшивой слоновой кости — точно в солнечное сплетение. Понятия не имею, где она прятала этот нож. Наверно, за спиной. Где-нибудь, где я не видел. Возможно, следовало бы задаться более важным вопросом: почему я не ожидал, что она будет вооружена? Может быть, я вообразил, что у маленьких пчелок жал не бывает? Господи помилуй, она — смертный человек в мире, полном вампиров. Будь я на ее месте, я вооружился бы всем, что только может подсказать пылкое воображение. Серебряные пули, чеснок, святая вода… продолжайте список. Не то, чтобы от этого был прок. Реально существующие вампиры не могут превращаться в летучих мышей или мух, однако мы не превращаемся и в кучу костей и пепла, если прикасаемся к распятию. Нет, если вы хотите убить кого-нибудь из нас, вам придется приложить некоторые усилия. Отрезать вампиру голову, вырвать сердце или заманить в ловушку, чтобы он не мог укрыться, когда взойдет солнце. Вот они — ваши планы «А», «В» и«С», три способа, которыми нас можно уничтожить.
Но вернемся к Исузу и ее кухонному ножу. Вот куда он вошел и откуда вышел — чпок-фанк! Обычно так бьют, когда хотят одним ударом вскрыть зрелую дыню. И звук получается очень похожий — если вы наносите вампиру удар чуть ниже пупка и чуть выше забавной штучки, которая есть у любого мужчины.
— Почему нет?
— Я невкусная, — говорит она.
Можно подумать, что кровь пьют ради того, чтобы насладиться вкусом! Я чувствую, что улыбаюсь, и позволяю себе улыбнуться.
— О да, — говорю я. — А с чего бы это?
— Я испорченная! — ревет девчушка. — Мамочка говорит…
Горькие рыдания. Я так и не узнаю, что говорит ее мамочка — вернее, говорила. Я употребил бы прошедшее время. Я бы также предположил, что об ее мамочке теперь можно говорить исключительно в прошедшем времени: это объясняет, почему ее перепуганная дочурка забрызгана кровью. Дочурка, уже вышедшая из возраста, в котором сосут палец, но снова вернувшаяся к этой привычке. Она ревет, не выпуская его изо рта. Ревет и сосет.
Слово, которое означает «человеческая женщина-родитель», почти на всех языках Земли начинается с «м». Мама, мать, мадонна, madre. Обычно это первое слово, которое произносит ребенок. Слово, рожденное из звука, который возникает во время кормления грудью. И в этом все: наш язык, наши отношения, самая суть нашего существа. Мы — те, кто сосет. И мир навсегда разделен на тех, кто сосет, и тех, у кого сосут. Так было всегда. И мы — я и мои друзья-вампиры — просто сделали это чуть более явным.
— Так ты — испорченная?
Она кивает. Я снова заставляю ее вытащить палец изо рта.
— Мама умерла?
Она смотрит на свои ножки. Большой палец, подобно ракете с тепловым наведением, устремляется в сторону рта. Я перехватываю ракету на середине траектории, моя большая холодная пятерня полностью обхватывает крошечную теплую ладошку.
— Не надо так делать, — говорю я.
Проходит минута, не заполненная ничем, кроме ровного несмолкающего шепота дождя, который проникает сквозь хвойные ветки. Я все еще держу ее за руку, все еще могу чувствовать, как ее тепло проникает в мои пальцы, доползает почти до запястья и… стоп. В этот момент моя рука становится похожей на человеческую — по ощущению. Моя рука начинает напоминать по ощущениям ее руку. И вот мой милый маленький сюрприз уже начинает смотреть на меня с чуть меньшим ужасом.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я.
— Исузу.
— Нет, по-настоящему.
И вот чего я добиваюсь: она начинает на меня… наезжать.
— Это по-настоящему, — упирается она. — Исузу Трупер Кэссиди…
Она повторяет это, точно заученный урок, и выдергивает руку из моей, а большой палец прячет в кулак.
— … нравится тебе это или нет, — объявляет (или замечает) она — уверен, тем же тоном, каким говорил тот, кому пришло в голову назвать ребенка в честь здоровенной и чрезвычайно прожорливой тачки.
Я смеюсь. Ничего не могу с этим поделать: этот маленький человечек настолько… человечен. Даже продрогший до костей, с ног до головы заляпанный кровью, стоящий перед вампиром, который вдвое выше его ростом, он намерен вытерпеть столько всякой гадости… И имя, которое она имеет несчастье носить — во главе списка.
— Чего тут смешного? — осведомляется она после того, как секунды две топчется по моим ногам и пинает по голеням.
— Ты, — отвечаю я, привычно готовясь пресечь какую-нибудь патетическую попытку, которую мой маленький внедорожник может предпринять для защиты своего человеческого достоинства.
Конечно, это не была моя ночь. Я не смог правильно сформулировать запрос. И в итоге…
Она пырнула меня ножом.
Как раз в тот момент, когда я протянул руку, чтобы взъерошить ее спутанные окровавленные волосы. Маленькая мерзавка ударила меня не чем-нибудь, а двенадцатидюймовым хлебным ножом с ручкой из фальшивой слоновой кости — точно в солнечное сплетение. Понятия не имею, где она прятала этот нож. Наверно, за спиной. Где-нибудь, где я не видел. Возможно, следовало бы задаться более важным вопросом: почему я не ожидал, что она будет вооружена? Может быть, я вообразил, что у маленьких пчелок жал не бывает? Господи помилуй, она — смертный человек в мире, полном вампиров. Будь я на ее месте, я вооружился бы всем, что только может подсказать пылкое воображение. Серебряные пули, чеснок, святая вода… продолжайте список. Не то, чтобы от этого был прок. Реально существующие вампиры не могут превращаться в летучих мышей или мух, однако мы не превращаемся и в кучу костей и пепла, если прикасаемся к распятию. Нет, если вы хотите убить кого-нибудь из нас, вам придется приложить некоторые усилия. Отрезать вампиру голову, вырвать сердце или заманить в ловушку, чтобы он не мог укрыться, когда взойдет солнце. Вот они — ваши планы «А», «В» и«С», три способа, которыми нас можно уничтожить.
Но вернемся к Исузу и ее кухонному ножу. Вот куда он вошел и откуда вышел — чпок-фанк! Обычно так бьют, когда хотят одним ударом вскрыть зрелую дыню. И звук получается очень похожий — если вы наносите вампиру удар чуть ниже пупка и чуть выше забавной штучки, которая есть у любого мужчины.
Страница 6 из 148
