Вампиры — это, конечно, хорошо… Вампирские кланы — это еще лучше. И только один недостаток есть у принцев и принцесс ночи — не могут они иметь собственных детей! Впрочем, а на кой тогда нужно столь популярное в Америке усыновление? Методы героев «королевы нью-орлеанских вампиров» устарели. Нынче в моде — одинокие отцы и приемные дети-азиаты! Но вот ведь какая штука — согласно древнему«вампирскому кодексу», завампировать детей моложе восемнадцати лет считается уголовным преступлением. А спасти девчонку-тинейджера, уверенную, что статус папы-вампира дарует ей полную безнаказанность, от множества опасностей и без предварительного «завампиривания» — ох, как непросто!
Добавить в моё избранное
524 мин, 59 сек 14183
Я чувствую отчетливое «ва-а-а-а!», едва моя кожа соприкасается с ее кожей.
Хорошо, хорошо, твержу я себе. Нет смысла паниковать. Ее лоб на пару градусов теплее, чем колба с плазмой. Этого следовало ожидать. Может быть, моя рука начала отдавать тепло, процесс дошел до этой точки и остановился, так что все будет нормально. Верно? Верно.
За исключением того, что это «вяк-вяк-вяк» продолжается, и я начинаю считать их, как секунды между вспышкой молнии и ударом грома: раз Миссисипи, два Миссисипи, три Миссисипи… при условии, что этот метод измерения столь же точен. Но…
По моим подсчетам, температура у Исузу около ста десяти градусов по Фаренгейту. Я бледнею, хотя бледнеть мне некуда.
— Марти, — подает голосок Исузу. Сейчас услышать этот голосок труднее, чем обычно — сквозь шипение чужой крови у меня в голове. — Марти? — повторяет она. — Что-то не так?
Насколько я помню, выше ста четырех по Фаренгейту у меня температура не поднималась. Это случилось, когда мне было шесть лет. Мама окунула меня в ванну, которую наполнила холодной водой с кубиками льда, которые принесла из аптеки. Я плакал от холода, а она плакала из-за того, что вынуждает меня вынести такие муки. В то время я понятия не имел, насколько это серьезная вещь — лихорадка, и понятия не имел о том, что дети, такие как я, умирают. Все, что я знал — это что я заболел, и мама, похоже, наказывает меня за это.
— Пожалуйста, — молил я, цепляясь за край ванны, пытаясь выбраться.
— Нет, — и рука ложилась на лоб, сталкивая меня обратно.
— П-п-п-прости, пожалуйста, — повторял я, маленький лихорадящий мальчик-католик, виновный с самого своего рождения, которого периодически призывают, чтобы заплатить за это.
Я снова повторяю попытку.
— Нет.
Вода такая холодная, что я чувствую этот холод всем нутром, он пробирает до костей.
— Н-н-н-но…
— Нет! — крикнула мама, отталкивая меня.
Жилы на ее шее напряглись так, что, казалось, готовы лопнуть.
— Я б-б-б-больше не б-б-б-буду. К-к-к-клянусь.
Вот когда мама шлепнула меня, и я прекратил плакать. Прекратил умолять. Прекратил попытки вылезти из ванны. Я просто онемел — и посмотрел ей в глаза. И мама сделала то же самое.
Я не знаю, как умирают дети — такие, как я. Я не знаю, были ли они счастливее тех, кто не умер — тех, кто нашел свой конец в машине, которая дышала за них. Я только знаю, что моя мать наконец-то постигла истину… и все равно сделала то, что собиралась сделать. Даже если бы это убило нас обоих.
Ясно, что при температуре в сто десять градусов речь уже не о лихорадке. Это температура, при которой закипают мозги. Это область, про которую говорят «крыша плавится».
Это то самое «слишком», из которого получается «слишком много». При ста десяти градусах состояние помрачения переходит в спонтанное окисление. И вот я уже сгребаю маслянистый пепел с кухонного пола. Может быть, я сосчитал одно «вяк», когда должен был подсчитать «вяк-вяк». Может быть, пульс этих «вяк-вяк» имеет что-то общее с бешеным биением моего сердца.
Я могу устроить Исузу ледяное купание, но надо быть чертовски везучим, чтобы добыть лед в мире, где ему больше не находится применения. Нет напитков, которые принято пить холодными. Нет морозильных камер. Мы имеем с ним дело только в определенное время года, когда счищаем его с наших машин. Но сейчас не то время.
Я мог бы купить аспирин по «eBay», двадцать пять баксов за таблетку. Но даже если его кто-то продает… пока я кручусь туда-сюда-обратно с дилерами… Даже если я обращусь в «Федерал экспресс», пройдет пара дней, прежде я смогу дать Исузу лекарство. При условии, что мне не подсунут фальшивку. При условии, что аспирин не испортился. И даже если он не успел испортиться — сколько давать ребенку в таком возрасте? Помнится, была какая-то штука под названием «детский аспирин», как понимать «детский»? В том смысле, в каком мама говорит: «Ты для меня всегда ребенок»? Или это какая-то особая дозировка? Чем детский аспирин отличается от взрослого: только дозировкой, или это в принципе разные вещи? И взрослым детский аспирин не годится?
К тому же… раз у нее лихорадка, значит, она подцепила какую-то заразу, верно? И нужны антибиотики, так? Их по «eBay» не достать. Я подумываю о том, чтобы позвонить отцу Джеку и спросить, не завалялось ли у него антибиотиков — может быть, ветеринар прописывал их Иуде. Но как я объясню, зачем мне понадобились антибиотики? Может быть, купить смертного щенка в каком-нибудь другом магазине, сделать так, чтобы он поранился и подцепил заразу, а потом отвести к ветеринару — и таким образом получить флакончик антибиотиков для Исузу…
Но о чем тут думать? Даже у ветеринаров больше нет антибиотиков. Отчасти потому, что ветеринары, по большому счету, перестали быть ветеринарами.
Хорошо, хорошо, твержу я себе. Нет смысла паниковать. Ее лоб на пару градусов теплее, чем колба с плазмой. Этого следовало ожидать. Может быть, моя рука начала отдавать тепло, процесс дошел до этой точки и остановился, так что все будет нормально. Верно? Верно.
За исключением того, что это «вяк-вяк-вяк» продолжается, и я начинаю считать их, как секунды между вспышкой молнии и ударом грома: раз Миссисипи, два Миссисипи, три Миссисипи… при условии, что этот метод измерения столь же точен. Но…
По моим подсчетам, температура у Исузу около ста десяти градусов по Фаренгейту. Я бледнею, хотя бледнеть мне некуда.
— Марти, — подает голосок Исузу. Сейчас услышать этот голосок труднее, чем обычно — сквозь шипение чужой крови у меня в голове. — Марти? — повторяет она. — Что-то не так?
Насколько я помню, выше ста четырех по Фаренгейту у меня температура не поднималась. Это случилось, когда мне было шесть лет. Мама окунула меня в ванну, которую наполнила холодной водой с кубиками льда, которые принесла из аптеки. Я плакал от холода, а она плакала из-за того, что вынуждает меня вынести такие муки. В то время я понятия не имел, насколько это серьезная вещь — лихорадка, и понятия не имел о том, что дети, такие как я, умирают. Все, что я знал — это что я заболел, и мама, похоже, наказывает меня за это.
— Пожалуйста, — молил я, цепляясь за край ванны, пытаясь выбраться.
— Нет, — и рука ложилась на лоб, сталкивая меня обратно.
— П-п-п-прости, пожалуйста, — повторял я, маленький лихорадящий мальчик-католик, виновный с самого своего рождения, которого периодически призывают, чтобы заплатить за это.
Я снова повторяю попытку.
— Нет.
Вода такая холодная, что я чувствую этот холод всем нутром, он пробирает до костей.
— Н-н-н-но…
— Нет! — крикнула мама, отталкивая меня.
Жилы на ее шее напряглись так, что, казалось, готовы лопнуть.
— Я б-б-б-больше не б-б-б-буду. К-к-к-клянусь.
Вот когда мама шлепнула меня, и я прекратил плакать. Прекратил умолять. Прекратил попытки вылезти из ванны. Я просто онемел — и посмотрел ей в глаза. И мама сделала то же самое.
Я не знаю, как умирают дети — такие, как я. Я не знаю, были ли они счастливее тех, кто не умер — тех, кто нашел свой конец в машине, которая дышала за них. Я только знаю, что моя мать наконец-то постигла истину… и все равно сделала то, что собиралась сделать. Даже если бы это убило нас обоих.
Ясно, что при температуре в сто десять градусов речь уже не о лихорадке. Это температура, при которой закипают мозги. Это область, про которую говорят «крыша плавится».
Это то самое «слишком», из которого получается «слишком много». При ста десяти градусах состояние помрачения переходит в спонтанное окисление. И вот я уже сгребаю маслянистый пепел с кухонного пола. Может быть, я сосчитал одно «вяк», когда должен был подсчитать «вяк-вяк». Может быть, пульс этих «вяк-вяк» имеет что-то общее с бешеным биением моего сердца.
Я могу устроить Исузу ледяное купание, но надо быть чертовски везучим, чтобы добыть лед в мире, где ему больше не находится применения. Нет напитков, которые принято пить холодными. Нет морозильных камер. Мы имеем с ним дело только в определенное время года, когда счищаем его с наших машин. Но сейчас не то время.
Я мог бы купить аспирин по «eBay», двадцать пять баксов за таблетку. Но даже если его кто-то продает… пока я кручусь туда-сюда-обратно с дилерами… Даже если я обращусь в «Федерал экспресс», пройдет пара дней, прежде я смогу дать Исузу лекарство. При условии, что мне не подсунут фальшивку. При условии, что аспирин не испортился. И даже если он не успел испортиться — сколько давать ребенку в таком возрасте? Помнится, была какая-то штука под названием «детский аспирин», как понимать «детский»? В том смысле, в каком мама говорит: «Ты для меня всегда ребенок»? Или это какая-то особая дозировка? Чем детский аспирин отличается от взрослого: только дозировкой, или это в принципе разные вещи? И взрослым детский аспирин не годится?
К тому же… раз у нее лихорадка, значит, она подцепила какую-то заразу, верно? И нужны антибиотики, так? Их по «eBay» не достать. Я подумываю о том, чтобы позвонить отцу Джеку и спросить, не завалялось ли у него антибиотиков — может быть, ветеринар прописывал их Иуде. Но как я объясню, зачем мне понадобились антибиотики? Может быть, купить смертного щенка в каком-нибудь другом магазине, сделать так, чтобы он поранился и подцепил заразу, а потом отвести к ветеринару — и таким образом получить флакончик антибиотиков для Исузу…
Но о чем тут думать? Даже у ветеринаров больше нет антибиотиков. Отчасти потому, что ветеринары, по большому счету, перестали быть ветеринарами.
Страница 61 из 148
