Таящийся у порога

Большая часть произнесенного им была абсолютно бессмысленной — нельзя было различить ни слова в этой галиматье, но попадались и ясные фразы, именно ясные, в том смысле, что они были похожи на законченные предложения, хотя голос Амброза во сне казался странным и неестественным. Короче говоря, я насчитал семь таких фраз, и каждая произносилась с пятиминутным интервалом, во время которого он бормотал, ворчал, кашлял и ворочался. Я записал их, как смог, чтобы внести позже коррективы и привести в удобочитаемый вид. В конечном итоге я разобрал следующие фразы, которые, как я уже сказал, перемежались невнятными бормотаниями.

«Для призвания Йогг-Сотота ты должен ждать восхода солнца в пятом доме, когда Сатурн займет благоприятное положение; затем нарисуй огненную пентаграмму, трижды повторив девятый стих в ночь на Бел-тайн или в канун Дня Всех Святых: заставь Тварь вынашивать себя в космическом пространстве за Воротами, хранителем которых является Йогг-Сотот».

«Он обладает всеми знаниями; ему известно, куда девались Древние в ушедшей вечности; Ему известно, через что они прорвутся и явятся снова».

«Прошлое, настоящее, будущее — все это в Нем».

«Обвиняемый Биллингтон не признал, что вызывал шумы, после чего послышалось хихиканье и взрывы смеха, которые, к счастью, были слышны только ему».

«О-о! Какая вонь! Вонь! Йа! Йа! Нарлатотеп!»

«Не с мертвыми находится вечное, а со странной вечностью даже смерть может умереть».

«В своем доме в Р'лиех, в своем большом доме в Р'лиех, лежит он не мертвый, но спящий»…

За этими выкриками последовало глубокое молчание, затем послышалось ровное дыхание кузена, свидетельствующее о том, что наконец он погрузился в тихий и естественный сон.

Да, мои первые часы в доме Биллингтона были отмечены разнообразными противоречивыми впечатлениями. Но на этом приключения не заканчивались. Едва я убрал свои записи, лег в постель и попытался окунуться в сон, по-прежнему неплотно прикрыв дверь, как, вздрогнув, подскочил от торопливого, яростного стука. Открыв глаза, я увидел, что Амброз маячит перед кроватью; его рука протянулась ко мне.

—  Амброз, — воскликнул я, — что стряслось? Он весь дрожал, а голос от волнения срывался.

—  Ты слышал? — заикаясь, спросил он.

—  Что именно?

—  Послушай! Я напряг слух.

—  Ну, что слышишь?

—  Ветер в кронах деревьев. Он горько усмехнулся.

—  Это ветер невнятно говорит Их голосами, а земля бормочет, подчиняясь Их сознанию. Тоже придумал, — ветер! Разве это только ветер?

—  Только ветер, — твердо повторил я. — Тебя сего дня ночью не мучил кошмар, Амброз?

—  Нет, нет! — заверил он надтреснутым голосом. — Нет, не сегодня. Что-то тревожило меня, но затем все прекратилось, слава Богу.

Я знал, кто в этом «повинен», и был вполне удовлетворен, но ничего ему не сказал.

Он сел на кровати и с чувством положил руку мне на плечо:

—  Стивен, я так рад, что ты приехал. Но если я начну говорить тебе что-либо противоречивое или невпопад, не обращай внимания. Иногда мне кажется, что я не в себе.

—  Ты слишком много работаешь.

—  Может; не знаю. — Он поднял голову, и теперь, при лунном свете, я увидел, как сосредоточенно его лицо. Он снова прислушался. — Нет, нет, — сказал он. — Это не ветер, гуляющий в кронах деревьев, это даже не ветер, носящийся среди звезд, это что-то очень далекое, запредельное, Стивен, разве ты не слышишь?

—  Ничего не слышу, — мягко ответил я. — Может, если ты заснешь, то и ты ничего не услышишь.

—  Сон здесь ни при чем, — загадочно перешел он на шепот, словно опасаясь, чтобы нас не подслушал третий. — От сна только хуже.

Я выбрался из постели, подошел к окну и, распахнув его, сказал:

—  Подойди, прислушайся!

Он подошел и облокотился на подоконник.

—  Только ветер в кронах деревьев, больше ничего. Он вздохнул.

—  Я расскажу тебе обо всем завтра, если только смогу.

—  Расскажешь, когда сможешь. Но почему бы не сейчас, если тебя что-то беспокоит?

—  Сейчас? — оглянулся он через плечо, и на лице у него отразился неподдельный страх. — Сейчас? — хрипло повторил он и добавил: — Чем занимался Илия на башне? Как он умолял камни? Чего он требовал от холмов или, может, от небес? Право, не знаю. И что притаилось, и у какого порога?

В заключение этого необычного потока обескураживающих вопросов он испытующе заглянул в мои глаза и, покачав головой, сказал:

—  Ты не знаешь. И я не знаю. Но что-то здесь происходит, вот клянусь перед Богом: боюсь, что я стал причиной этого, но с чьей помощью — ума не приложу!

С этими словами он резко повернулся и, бросив коротко: «Спокойной ночи, Стивен», вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.

Я немного постоял у открытого окна, холодея от изумления.