Сталинград. 19-е октября 1942-го года. Немцы захватили Мамаев курган, и бои были самые кровавые, самые ожесточенные.
Добавить в моё избранное
3 мин, 37 сек 4900
Выли самолёты, гремели взрывы, горящие танки и душераздирающие крики вперемешку с предсмертными криками. Завеса ядреного дыма скрывала горы погибших…
— Андрюха. Андрюх… — я хрипел, в горле пересохло, — ты Маньке-то скажи… Скажи, что я пропал… Не говори, что немчура… Немчура подбила.
Я прижимал грязными почерневшими и скрюченными пальцами маленькую заветную фотографию. Машка…
— Ты чего, братка? Городишь ересь! Сам и скажешь ей, что никто не подбивал. Я ей правду не скажу, я ж брат твой, — шептал Андрей, в глазах его читалась боль, но он старался изо всех сил. — Вот зуб даю, даже когда свадьбу твою гулять будем. Я пьяный даже промолчу! Могила…
Он схватил меня за плечи и опустил голову, зажмурив глаза.
— Андрюха, чувствую я, что все. Иди, надери фашистам зад, а я за спиной у тебя буду. Рядом.
— Нет! Что де ты раньше времени… Дурак! — выругался Андрей, — и вообще, какого лешего ты сюда полез?! Я здесь должен был быть! Я!
— Твоё время ещё придёт… Прощай, братишка…
Последний раз я посмотрел на кровавое небо, охваченное огненным маревом. Сверху летели хлопья пепла и тихонько падали на макушку Андрея, на лежавших рядом бойцов и на мою, последний раз поднявшуюся, грудь.
Но вдруг выстрелы прекратились, меня накрыла долгожданная тишина, и я увидел свет.
— Бабушка… Говорит, ждёт, пирогов напекла… — улыбнувшись сказал я и закрыл глаза.
Андрей замолчал. В голове его был гул. Он больше не слышал взрывов и криков.
Ты меня спас, а я тебя не смог…
Он поднялся и пошёл вперёд, сжимая губы, но, не сдержавшись, он открыл рот и зашелся в крике отчаяния и ненависти. Крик слился с громкими звуками артиллерии и ревом самолётов.
Андрей продолжал идти вперёд, растворяясь в клубах дыма.
19-го января 2002-го года. Город Грозный.
Часы на руке Андрея показывали 13:20, но они больше никогда не пойдут. Я, сглатывая слёзы, прокручивал в голове то, что на его месте должен был быть я.
— Твоё время ещё придёт. Рано тебе ещё, — говорил он тогда мне, заталкивая меня внутрь бронированной машины, — насмотрелся ты уже… Марева этого красного… Так что, давай, братишка. Полезай!
Я тогда не понял его слов, но лицо его было настолько суровым, что я не решился спорить и спрашивать.
А теперь… Даже и спросить не получится. Погиб Андрей. Нас подорвали, а я остался жить, хотя должно было быть совсем не так.
Познакомился ведь я с ним на службе, и с того времени стал он мне, как брат. Всегда поможет, ни в чем не откажет. И жизнь свою отдал… За меня.
Но как он мог знать?! Много воды утекло с той войны, и много прошло времени, но меня мучает этот вопрос до сих пор.
Этой ночью я не мог уснуть. Маша уехала с сыном Андреем к матери на дачу, поэтому в квартире я был один. Бессонница мучила меня почти до утра, и только к шести часам мне удалось закрыть глаза.
… Последний раз я посмотрел на кровавое небо, охваченное огненным маревом. Сверху летели хлопья пепла и тихонько падали на макушку Андрея, на лежавших рядом бойцов и на мою, последний раз поднявшуюся, грудь.
Но вдруг выстрелы прекратились, меня накрыла долгожданная тишина, и я увидел свет…
Я проснулся в поту. Меня била мелкая дрожь, и я втягивал носом свежий воздух, словно до этого задыхался от гари. Опять один и тот же сон! После того, как погиб Андрей, этот сон стал повторяться вновь и вновь. Наверное, это от моих переживаний. Надо прекращать…
Когда приехала жена с сыном, я решил поехать с ними на кладбище. С Андреем мы были земляками, но после войны я был только на похоронах. На могилу больше не ездил, боялся растеребить воспоминания.
И вот, я стою перед ним, сжимая ручку маленького сына, которого назвал в честь своего друга. Стою и смотрю на фотографию и на глаза, смотрящие на меня с тёмного блестящего мрамора.
Но вдруг фотография изменилась, и там я увидел… Себя! Но не того самого себя, а… Из сна, который мучает меня довольно давно. Я видел себя в военной форме времён Великой Отечественной, а рядом стоял и курил Андрей. Позади него стояли ещё бойцы, но лиц их практически не было видно, только огонёк от раскуренной сигареты… Да что же это! Я мотнул головой, но вместо фотографии Андрея стоял тот же образ.
Я думал, что сошёл с ума, пока сынишка не дернул меня за руку. Он улыбался и показывал пальцем на надгробие, с которого вновь смотрел мой товарищ.
— Братишка? — вопросительно уставился на меня маленький Андрей.
— Да… Братишка, — ответил ему я.
В этот момент я понял все.
— Андрюха. Андрюх… — я хрипел, в горле пересохло, — ты Маньке-то скажи… Скажи, что я пропал… Не говори, что немчура… Немчура подбила.
Я прижимал грязными почерневшими и скрюченными пальцами маленькую заветную фотографию. Машка…
— Ты чего, братка? Городишь ересь! Сам и скажешь ей, что никто не подбивал. Я ей правду не скажу, я ж брат твой, — шептал Андрей, в глазах его читалась боль, но он старался изо всех сил. — Вот зуб даю, даже когда свадьбу твою гулять будем. Я пьяный даже промолчу! Могила…
Он схватил меня за плечи и опустил голову, зажмурив глаза.
— Андрюха, чувствую я, что все. Иди, надери фашистам зад, а я за спиной у тебя буду. Рядом.
— Нет! Что де ты раньше времени… Дурак! — выругался Андрей, — и вообще, какого лешего ты сюда полез?! Я здесь должен был быть! Я!
— Твоё время ещё придёт… Прощай, братишка…
Последний раз я посмотрел на кровавое небо, охваченное огненным маревом. Сверху летели хлопья пепла и тихонько падали на макушку Андрея, на лежавших рядом бойцов и на мою, последний раз поднявшуюся, грудь.
Но вдруг выстрелы прекратились, меня накрыла долгожданная тишина, и я увидел свет.
— Бабушка… Говорит, ждёт, пирогов напекла… — улыбнувшись сказал я и закрыл глаза.
Андрей замолчал. В голове его был гул. Он больше не слышал взрывов и криков.
Ты меня спас, а я тебя не смог…
Он поднялся и пошёл вперёд, сжимая губы, но, не сдержавшись, он открыл рот и зашелся в крике отчаяния и ненависти. Крик слился с громкими звуками артиллерии и ревом самолётов.
Андрей продолжал идти вперёд, растворяясь в клубах дыма.
19-го января 2002-го года. Город Грозный.
Часы на руке Андрея показывали 13:20, но они больше никогда не пойдут. Я, сглатывая слёзы, прокручивал в голове то, что на его месте должен был быть я.
— Твоё время ещё придёт. Рано тебе ещё, — говорил он тогда мне, заталкивая меня внутрь бронированной машины, — насмотрелся ты уже… Марева этого красного… Так что, давай, братишка. Полезай!
Я тогда не понял его слов, но лицо его было настолько суровым, что я не решился спорить и спрашивать.
А теперь… Даже и спросить не получится. Погиб Андрей. Нас подорвали, а я остался жить, хотя должно было быть совсем не так.
Познакомился ведь я с ним на службе, и с того времени стал он мне, как брат. Всегда поможет, ни в чем не откажет. И жизнь свою отдал… За меня.
Но как он мог знать?! Много воды утекло с той войны, и много прошло времени, но меня мучает этот вопрос до сих пор.
Этой ночью я не мог уснуть. Маша уехала с сыном Андреем к матери на дачу, поэтому в квартире я был один. Бессонница мучила меня почти до утра, и только к шести часам мне удалось закрыть глаза.
… Последний раз я посмотрел на кровавое небо, охваченное огненным маревом. Сверху летели хлопья пепла и тихонько падали на макушку Андрея, на лежавших рядом бойцов и на мою, последний раз поднявшуюся, грудь.
Но вдруг выстрелы прекратились, меня накрыла долгожданная тишина, и я увидел свет…
Я проснулся в поту. Меня била мелкая дрожь, и я втягивал носом свежий воздух, словно до этого задыхался от гари. Опять один и тот же сон! После того, как погиб Андрей, этот сон стал повторяться вновь и вновь. Наверное, это от моих переживаний. Надо прекращать…
Когда приехала жена с сыном, я решил поехать с ними на кладбище. С Андреем мы были земляками, но после войны я был только на похоронах. На могилу больше не ездил, боялся растеребить воспоминания.
И вот, я стою перед ним, сжимая ручку маленького сына, которого назвал в честь своего друга. Стою и смотрю на фотографию и на глаза, смотрящие на меня с тёмного блестящего мрамора.
Но вдруг фотография изменилась, и там я увидел… Себя! Но не того самого себя, а… Из сна, который мучает меня довольно давно. Я видел себя в военной форме времён Великой Отечественной, а рядом стоял и курил Андрей. Позади него стояли ещё бойцы, но лиц их практически не было видно, только огонёк от раскуренной сигареты… Да что же это! Я мотнул головой, но вместо фотографии Андрея стоял тот же образ.
Я думал, что сошёл с ума, пока сынишка не дернул меня за руку. Он улыбался и показывал пальцем на надгробие, с которого вновь смотрел мой товарищ.
— Братишка? — вопросительно уставился на меня маленький Андрей.
— Да… Братишка, — ответил ему я.
В этот момент я понял все.
