Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
Добавить в моё избранное
184 мин, 41 сек 1688
Месяцем позже там будет лежать раздавленная мышь, но сейчас её там нет, и мы бежим знакомой тропой мимо заброшенного сарая и рощицы с кривыми березками. Я чувствую её горячую руку и слышу шелест быстрого дыхания. Мимо огромного сломанного дерева. Её волосы заплетены в косу, и она болтается от одного плеча к другому, а кудри на конце сплелись в одну тугую пружинку, которая подскакивает в такт её бегу. Дорога поднимается вверх. От Аньки пахнет чем-то сладким, её ветровка раздувается под потоками ветра, бьющего нам в лицо. Мы вбегаем на высокую гору и останавливаемся — перед нами раскинулся мост через реку. Внизу слышно, как река радостно переливается весенним хрусталем, пробегая мимо остатков ледяных глыб. Здесь снег и лед остаются почти до самой жары, потому что здесь слишком мало света и много деревьев. Здесь внешний мир теряет свое право первоочередности, уступая место полумраку и тени, пряча от всех свои тайны и готовое с полной самоотверженностью спрятать и ВАШИ тайны тоже. Как свои собственные. И там, в центре старого деревянного моста, под тенью огромных деревьев, Анька, обливаясь слезами, вытирая сопли рукавом куртки, растирая докрасна, и без того пунцовый нос, рассказывает мне то, что никому и никогда не нужно знать. То, что так больно, так обидно и так страшно…
Закат такой красивый, словно кто-то вылил на темно-синее полотно розовую, желтую и белую гуашь — краски такие сочные, такие яркие, такие насыщенные и плотные, что на ум приходит именно гуашь, а не акварель. Обожаю закат. Обожаю ночь.
Эта ночь очень теплая, в ней чувствуется дыхание грядущего лета. Я отталкиваюсь ногой от деревянного пола веранды и слышу легкий скрип прогибающихся досок, чувствую свой вес, который притягивает к земле гравитацией — он напоминает мне, что я существую. Что я — есть. Ведь то, что не существует, не может весить, верно?
Слышу звук шуршащей ткани и тихий выдох на приземлении. Я закрываю глаза — честно говоря, мне безумно стыдно за свою выходку (за средний палец в окно). Как маленькая, честное слово…
— Смотрю, мое местечко никто не занял…
Он делает три прыжка и оказывается на веранде. Еще один короткий шаг, и он приземляется на качели рядом со мной.
Я бросаю на него быстрый взгляд:
— Тебе чего?
Он улыбается и пристально смотрит на меня, а затем тянется к моим волосам, заплетенным в хвост:
— Твоя мама звонила. Просила время от времени посматривать за тобой… — он аккуратно стягивает резинку с моих волос, — … одним глазком. А одним неудобно, поэтому я два притащил.
— И свой зад в придачу?
— Совершенно верно. Представляешь, как было бы жутко, если бы можно было бы отправить к тебе только глаза.
Он запускает руки в мои волосы, и внутри меня поднимается пьянящая волна, окатывающая тело мурашками с головы до пят. Он смотрит на меня, и его улыбка становиться зубастой. Акула чертова, готова спорить на что угодно, что он знает, что я сейчас чувствую. Не знаю как, но знает. Тут его рука выбирается из паутины моих волос, но вместо того, чтобы вернуться на место, она спускается по моим плечам, по спине и левому боку, а затем притягивает меня к высокому, горячему телу. Я едва слышно выдыхаю, и надеюсь не подавиться своим сердцем. Ох, как зашлось-то… Он поднимает одну ногу и подпирает пяткой свой зад, в то время как вторая нога тихонько отталкивается от пола веранды. Под моим ухом медленно, ритмично, гулко бьется его сердце. Его ладонь ложится на моё бедро.
— Куда катится это мир, Хома? Куда катится, если единственный человек, во всей округе, кому твоя мать может доверить тебя — я?
Не забыть бы, как дышать…
— Да уж, прискорбно… сейчас пойдем стреляться или все-таки посмотрим, чем вся эта комедия закончится?
— Давай досмотрим, раз уж мы все равно здесь. Интересно же…
— Ладно, — пытаюсь говорить так же спокойно, так же уверенно, как он, но получается просто очень тихо.
Он поворачивает голову и зарывается носом в мои волосы. Я в секунде от обморока, и когда он говорит, голос его — тихий, пропитанный лаской и самую каплю интимом — звучит где-то внутри моей головы:
— Ну, чего ты обиделась, глупая?
Прячу потные ладошки к себе подмышки и молчу.
— Не потащу же я тебя на заднее сиденье? — шепчет он.
И это не вопрос вовсе, а так, мысли вслух, не более, но я все-таки отвечаю:
— А почему бы и нет?
Он смеется, и я чувствую вибрацию голоса, растекающегося по моей коже сладкими волнами.
— Потому что нет, Хома… — говорит он на выдохе и поднимает голову, глядя туда же, куда и я — на багрянец заката. — Красиво, блин.
Я поворачиваю голову и задираю нос, чтобы посмотреть ему в глаза. Он поворачивается и смотрит на меня, а затем его рука, та, что обнимает меня, поднимается, тянется к моему лицу и проводит большим пальцем по моей щеке.
Закат такой красивый, словно кто-то вылил на темно-синее полотно розовую, желтую и белую гуашь — краски такие сочные, такие яркие, такие насыщенные и плотные, что на ум приходит именно гуашь, а не акварель. Обожаю закат. Обожаю ночь.
Эта ночь очень теплая, в ней чувствуется дыхание грядущего лета. Я отталкиваюсь ногой от деревянного пола веранды и слышу легкий скрип прогибающихся досок, чувствую свой вес, который притягивает к земле гравитацией — он напоминает мне, что я существую. Что я — есть. Ведь то, что не существует, не может весить, верно?
Слышу звук шуршащей ткани и тихий выдох на приземлении. Я закрываю глаза — честно говоря, мне безумно стыдно за свою выходку (за средний палец в окно). Как маленькая, честное слово…
— Смотрю, мое местечко никто не занял…
Он делает три прыжка и оказывается на веранде. Еще один короткий шаг, и он приземляется на качели рядом со мной.
Я бросаю на него быстрый взгляд:
— Тебе чего?
Он улыбается и пристально смотрит на меня, а затем тянется к моим волосам, заплетенным в хвост:
— Твоя мама звонила. Просила время от времени посматривать за тобой… — он аккуратно стягивает резинку с моих волос, — … одним глазком. А одним неудобно, поэтому я два притащил.
— И свой зад в придачу?
— Совершенно верно. Представляешь, как было бы жутко, если бы можно было бы отправить к тебе только глаза.
Он запускает руки в мои волосы, и внутри меня поднимается пьянящая волна, окатывающая тело мурашками с головы до пят. Он смотрит на меня, и его улыбка становиться зубастой. Акула чертова, готова спорить на что угодно, что он знает, что я сейчас чувствую. Не знаю как, но знает. Тут его рука выбирается из паутины моих волос, но вместо того, чтобы вернуться на место, она спускается по моим плечам, по спине и левому боку, а затем притягивает меня к высокому, горячему телу. Я едва слышно выдыхаю, и надеюсь не подавиться своим сердцем. Ох, как зашлось-то… Он поднимает одну ногу и подпирает пяткой свой зад, в то время как вторая нога тихонько отталкивается от пола веранды. Под моим ухом медленно, ритмично, гулко бьется его сердце. Его ладонь ложится на моё бедро.
— Куда катится это мир, Хома? Куда катится, если единственный человек, во всей округе, кому твоя мать может доверить тебя — я?
Не забыть бы, как дышать…
— Да уж, прискорбно… сейчас пойдем стреляться или все-таки посмотрим, чем вся эта комедия закончится?
— Давай досмотрим, раз уж мы все равно здесь. Интересно же…
— Ладно, — пытаюсь говорить так же спокойно, так же уверенно, как он, но получается просто очень тихо.
Он поворачивает голову и зарывается носом в мои волосы. Я в секунде от обморока, и когда он говорит, голос его — тихий, пропитанный лаской и самую каплю интимом — звучит где-то внутри моей головы:
— Ну, чего ты обиделась, глупая?
Прячу потные ладошки к себе подмышки и молчу.
— Не потащу же я тебя на заднее сиденье? — шепчет он.
И это не вопрос вовсе, а так, мысли вслух, не более, но я все-таки отвечаю:
— А почему бы и нет?
Он смеется, и я чувствую вибрацию голоса, растекающегося по моей коже сладкими волнами.
— Потому что нет, Хома… — говорит он на выдохе и поднимает голову, глядя туда же, куда и я — на багрянец заката. — Красиво, блин.
Я поворачиваю голову и задираю нос, чтобы посмотреть ему в глаза. Он поворачивается и смотрит на меня, а затем его рука, та, что обнимает меня, поднимается, тянется к моему лицу и проводит большим пальцем по моей щеке.
Страница 21 из 49
