Нянька

Если эта тварь реагирует на конкретных людей, то сейчас самое время начать оглядываться по сторонам. Я снова обернулась и осмотрелась — никого и ничего. Тихий воскресный вечер, когда все рассредоточились по своим норкам в ожидании темноты, закатное зарево на полнеба и сонная перекличка воробьев где-то очень далеко. Я поежилась от своих собственных замыслов. Тим сказал, что неплохо бы удостовериться, что все, что я вижу, и правда — небылицы, плод моего воображения. В чем я очень сомневаюсь, иначе как объяснить блондинку и её сумку? Но если все пойдет так же, как и в тот вечер, что я буду делать? По нутру пробежала мерзкая судорога, внутренности стали холодными и тяжелыми, окаменев внутри мешка из кожи под названием Я. Чем дольше стою, тем меньше шансов, что я решусь на что-нибудь хотя бы в этом полугодии.

—  Привет, — выкрикиваю я. Получается слишком уж громко, и я тут же начинаю жалеть о том, что затеяла. Мне становится нехорошо.

Кирилл поворачивает голову на мой голос и смотрит на меня, поверх собственного плеча:

—  Привет, — говорит он и разворачивается ко мне. Драная, грязная футболка, толстовка с разодранным карманом и парой жирных пятен от масла, джинсы, срок годности которых миновал еще сто лет тому назад. Я быстро пробегаюсь глазами по высокому телу, а затем снова осматриваю его задний двор и ту часть дома, что смотрит на нас. Снова смотрю на него:

—  Хотела извиниться, — говорю и краснею.

Он вроде тоже смущается, потому как опускает глаза, смотрит на свои руки, вытирает их замасленной тряпкой. А затем он поднимает взгляд на меня — ни хрена он не смущен, он улыбается, почти смеется:

—  За что?

За то, что тебе так просто удалось раздеть меня? За то, что ты видел меня в одном нижнем белье? Что же в нем такого? Нет, ну серьезно? Как же так получается — есть люди, для которых поднять глаза на объект своей страсти — огромная проблема, а есть те, кому не проблема этот объект страсти раздеть — они проделывают это с легкостью фокусника, вынимающего кролика из шляпы каждые выходные, праздники, юбилеи и дни рождения вот уже тридцать два года кряду в ожидании заслуженной пенсии.

За то, что, пока ты пыхтел надо мной, я смотрела, как страшная черная тварь ползала по потолку.

—  Ну, я… — оглядываясь, шарю глазами по сторонам, — … я дала «заднюю».

Кирилл смеется, а я чувствую, как жар заливает мои щеки так густо, так жарко, что они вот-вот вспыхнут. Я незаметно бросаю взгляды по сторонам.

—  Это не страшно. Такое бывает.

—  То есть, я такая у тебя не первая?

Он кивает, а я всматриваюсь в темнеющие углы, сгущающиеся сумерки и жду, что темнота оживет, прямо на моих глазах превращаясь в вытянутый череп с извивающимися волосами-щупальцами.

—  Значит, ты не думаешь, что я того? — кручу пальцем у виска.

Он пожимает плечами, и его губы поджимаются, а уголки быстро скользят вниз, чтобы мгновением позже снова превратиться в ухмылку:

—  Не сильнее тех, кого я знаю, — говорит он.

Мне очень хочется ему верить, потому что сейчас, когда мне неловко до тошноты, мне очень нужно, чтобы в это самое мгновение произошло одно из двух — либо я ему поверю и буду жить долго и счастливо, либо в считанные секунды из темноты вынырнет то, что двигается так, словно одной ногой стоит на электропроводе.

Но время идет, секунды беззвучно пролетают над нашими головами, и никто не появляется. Мы одни среди сгущающегося сумрака, среди пения птиц где-то на вершинах деревьев и высоковольтных проводов, среди весны, что пахнет летом, которое так близко, что рукой подать — протяни ладонь — и почувствуешь, как твои пальцы погружаются в море тридцатиградусного тепла и солнца, обжигающего кожу, придавая ей кофейный или золотистый оттенок.

За забором слышится гудок и крики молодых глоток — сильных и слегка хриплых. Они зовут Кирилла Бредовым.

—  Слушай мне нужно в магазин за ремнем для «навесного». Если хочешь, я зайду к тебе после того, как закончу с тачкой?

Значит, дело не в людях. Все нутро у меня чуть теплее покойника, руки холодные и в горле пересохло — дело во мне. Меня осеняет так резко, что я не едва не кричу об этом вслух. Смотрю на Кирилла и мотаю головой:

—  Нет… нет, не надо, — еле слышно говорю я.

—  Уверена? Могли бы продолжить начатое… — он улыбается.

Натягиваю улыбку на лицо и стараюсь выглядеть как можно адекватнее:

—  В другой раз.

В другой раз и в другой жизни, потому как в этой — мы рискуем отправиться к праотцам прежде, чем ты начнешь. Потому что эта черная хрень, жуткое создание из ниоткуда, является всякий раз, когда я беспомощна, как дитя, когда не могу дать отпор и сказать «нет». Когда во мне нет ничего от взрослого и вся моя суть сводится к подчинению. В те мгновения, когда любой может взять от меня, что захочет — боль, унижение или удовольствие.