Нянька

… один точным, резким движением дергает нижнюю челюсть вниз.

Мерзкий хрустящий звук — я кричу, блондинка безвольно повисает на руке твари. Тварь бросает девушку на землю, словно кусок чего-то безжизненного — чего-то, что никогда и не было живым, и резко поворачивается ко мне — падает на землю, как марионетка, которой рубанули нитки, переворачивается на живот, хрустя костями, выгибая суставы под неестественными углами. Я кричу, что есть сил. Тварь словно паук льнет к земле торсом, ноги обгоняют руки, руки меняются местами с ногами, голова содрогается, глаз и глазница неотрывно смотрят на меня. Я кричу, чувствуя, как становятся мокрыми штаны, в тот момент, когда тварь нависает надо мной. Её лицо почти касается моего носа:

—  Где мы двое? — хрипит она мне в лицо.

Я отключаюсь.

Глава 6. Те, кто ничего не хотят от нас

Она смотрит на меня голубыми глазами, и по её взгляду я вижу — плевать ей, о чем я думаю и чем мне обернулась наша выходка. Она злится:

— То есть как — не хочет?

Я обреченно пожимаю плечами:

— Вот так, — и изображаю оплеуху невидимому затылку.

Анька смотрит на мой незамысловатый жест — она не смеется, как сделала бы раньше. Она переводит взгляд серьезных голубых глаз с моей руки на мои глаза, и мне становится неуютно под её взглядом. Под её взглядом мне частенько становится неуютно даже тогда, когда она улыбается. Её волосы распущены и ложатся на плечи крупными волнами сверкающего на солнце золота. Они искрятся переливами, а отдельные локоны настолько воздушные и мягкие, что напоминают мне сахарную вату.

— И ты перестанешь гулять со мной?

А что мне делать? Какие у меня варианты?

Я пожимаю плечами. Анька смотрит на меня и её пухлые губы превращаются в тонкие полосы.

Мама ходит из угла в угол. Меня перевели в одноместную палату, и моя мама круглосуточно сидит со мной — бледная, всклокоченная, злая. Она не говорит по телефону — она шипит в различных тональностях. На том конце провода её секретарь, который принял на себя большую часть обязанностей на время маминого отсутствия в офисе и присутствия её здесь, со мной. Её пребывание здесь стоит немало, и я не столько о моральных затратах, что понадобились, дабы поднять на уши всех знакомых врачей и обеспечить мне полноценный уход «все включено», сколько о финансовых, если принимать во внимание убытки от упущенных возможностей. Сейчас мама не работает, сейчас мама никого не принимает, сейчас мама — не адвокат — она — мать и сторона защиты своей дочери. Не поймите меня неправильно — я совсем не хочу сказать, что мама бросает все и мчится ко мне, чтобы потом в припадке ярости кидаться в меня своей добродетелью, словно камнями: «я недосыпала ночей ради тебя; я работала до седьмого пота, чтобы у тебя было все, чего ты пожелаешь; я бросила все ради тебя». Нет. Я почти уверена… нет! я твердо знаю, что она никогда не «припомнит» мне своей самоотдачи, потому что мама очень быстро забывает геройские подвиги — как чужие, так и свои собственные. Она очень быстро проживает эту жизнь, и ей некогда оглядываться назад и разглядывать под микроскопом последствия своего самопожертвования. Она очень быстрая, и, наверное, именно это делает жизнь с ней такой нелегкой — она ждет от остальных той же прыти. К сожалению, далеко не все на неё способны. Например, я.

Следователи допросили меня еще три дня назад. Допросили, как свидетеля, потому как совершенно очевидно — я такое сделать не смогла бы.

Первыми нас нашли две женщины и один мужчина, прибежавшие на мой крик — я валялась в обмороке, прислонившись спиной к стене дома, блондинка под одним из тополей. Обе — в луже собственной мочи.

Дальше — скорая, полиция, больница.

Само собой, я — свидетель, ведь ничего подобного я сделать не смогла бы. Не смогла хотя бы потому, что врачи, дежурившие в тот день в приемной, вызывали из короткого отпуска самого опытного и рукастого хирурга края, дабы он по-людски соединил воедино верхнюю и нижнюю челюсти блондинки. Я бы не смогла заполнить третью часть её легких экссудатом (чем-чем?) неизвестной этимологии (что это вообще за слово?), так что теперь у блондинки из бока выходит трубка — дренаж, который стравливает жидкость, чтобы та могла дышать. Я бы точно не смогла порвать ей рот так, что теперь у блондинки два внушительных шрама по бокам её рта, так что сам Гуинплен обзавидуется. Но главное не в этом — я бы точно не смогла ввести молодую здоровую девчонку в состояние кататонического безмолвия. Физически блондинка полностью восстановится, врачи даже обещают сделать косметические операции по уменьшению шрамов — их даже видно не будет. А вот её психическое состояние оставляет желать лучшего.

Поэтому я — свидетель. Я — свидетель. Свидетель тому, что врагу не пожелаешь. Даже такому, как блондинка.

Где мы двое?

Закрываю глаза — мама мерит шагами комнату и пытается не орать, а я вспоминаю лицо жуткой твари, что сломала блондинке челюсть.