Нянька

Я неторопливо и безучастно рассказываю Тиму, как же так случилось, что теперь блондинка носит скобы, которые намертво сцепили её челюсти, по какой причине ест и пьет только через трубочку, и почему она молчит, словно немая. Тим внимательно смотрит на меня, и чем дольше я говорю, тем реже семечка очищается от шелухи и попадает на коралловую подушку языка. Наверное, его смущает то, как спокойно и буднично я говорю об ужасе. Но что я могу поделать, если неведома фармо-фигня из пластикового бутылька совершенно лишает меня страха? Я рассказываю все в подробностях, я не лишаю его возможности заглянуть за кулисы и увидеть все собственными глазами — я безжалостно прямолинейна. У него мурашки по коже, в прямом смысле — я вижу, как вздыбливаются волосы на его руках. У Тима отвисает челюсть, и тонкие губы капризной формы становятся немыми, а вот глаза очень красноречиво говорят мне — ты сошла с ума, Танюха.

Хм… не исключено.

Но вот за что я ценю Тима, так это за те огоньки, что искрятся в темно-карих глазах — отвага и любопытство. Неуемное, неиссякаемое желание понять меня, вне зависимости от того, какую жуть я несу, и стойкость принять мою правду, какой бы уродливой она ни была.

Когда я замолкаю, он еще какое-то время смотрит на меня с раскрытым ртом, а затем говорит:

—  Я могу увидеть эту хрень?

—  Нет, — тихо говорю я. — Кроме меня её никто не видит.

—  Знаешь, — говорит он, — сейчас, я думаю, самое время рассказать обо всем твоей матери.

—  Я так не думаю.

Он вопросительно вытягивает и без того узкое лицо:

—  Вот как? И как ты намерена бороться с этим одна?

—  А я и не буду бороться, — говорю я так спокойно, что мне самой становится не по душе от моего голоса.

—  Хочешь пустить все на самотек?

—  А ты думаешь, моя мама — специалист по всякой невиданной нечисти и рванет отгонять эту фигню с охранными амулетами наперевес?

—  Нет, я думаю — твоя мама захочет сводить тебя к врачу.

Я демонстративно машу перед его носом бутыльком с личной подписью врача, что выдал его мне, нацарапанной на узкой белой наклейке по центру пластиковой упаковки.

—  От психиатра. Самого настоящего, из плоти и крови.

—  И ты, конечно же, рассказала ему о том, что видишь жуткое черное нечто?

Я опускаю глаза и смотрю на руки. Тимур говорит:

—  Знаешь, почему я не стал паниковать, когда ты впервые рассказала мне об этом твоем чудовище?

Я мотаю головой и все еще пялюсь на свои ладони, а Тим продолжает:

—  Прабабушка моего отца прожила сто один год, — говорит он. — Она умерла, когда моему отцу было шесть лет, так что он помнит её очень хорошо, — он чистит семечку, кладет её в рот. — Так вот она рассказывала о призраках, что помогают кочевым племенам и путникам, сбившимся с пути. Она говорила о странных существах, живущих в лесах и горах, бок о бок с людьми. Она рассказывала ему о них, как о чем-то реальном, что есть на самом деле, а не как о сказках и легендах. Она учила его не сомневаться в том, что говорят люди. Она учила его уважению к чужим словам и бездоказательной вере человеку. Она говорила — мы ничего не знаем о нашем мире, а потому не имеет право судить о том, чему не можем дать объяснения. Существуют они или нет — не нашего ума дело. Она говорила — всему есть причина, и не нам судить, кто в этом мире гости — они или мы.

Я поднимаю глаза и смотрю на Тимура — высокий и статный, яркий, контрастный и всё понимающий. Что он здесь делает? И я не имею в виду кривую старую лавочку перед его домом, на которой мы сидим уже битый час, а мою жизнь. Что в ней делает такой нормальный человек?

—  Мой отец и меня научил уважать чужие слова, сколь бы неправдоподобными они ни были. Но… — говорит Тимур, — если все зайдет слишком далеко, я буду первым, кто пойдет к твоей матери без твоего разрешения и расскажет ей все о твоем чудовище.

Я опускаю глаза на свои руки и думаю, отчего же мой отец не научил меня верить людям на слово и уважать чужое мнение? Почему мне нечего ему возразить? Поднимаю глаза, смотрю на Тима и думаю — до чего же ему идет ярко-красный.

Сижу на своем чердаке и смотрю на старый «Скай» — все-таки есть вещи, которые не меняются. Забавно, но я больше не испытываю неловкости и трепета — я смотрю на происходящее глазами Кирилла и мне кажется, что это совершенно нормально — не иметь уважения к чужой интимной сфере. И тут меня осеняет — это не я его константа, а он — моя. И глядя на приседающий«Скай» я понимаю — планета все еще вертится, солнце все еще светит, гравитация все еще держит нас на Земле и никуда не делся пресловутый инстинкт размножения — Скай«по-прежнему скачет на задней оси в ожидании оргазма. И слава Богу. Мама вышла на работу. Это тоже относится к неизменным вещам. После моей проверки на вменяемость, естественно. Врачи сказали, что я молодец, но таблетки нужно пропить еще две недели.