Отнюдь не все из оставшихся обитателей Даальбергена, этой крохотной мрачной деревушки в горах Рамапо, верят в то, что мой дядя, старый священник Вандерхооф, действительно мертв. Кое-кто из них уверен, что он завис где-то между небесами и адом из-за проклятья старого церковного сторожа. Если бы не этот древний колдун, он все еще мог бы продолжать читать проповеди в маленькой унылой церквушке за вересковой пустошью.
Добавить в моё избранное
19 мин, 48 сек 10026
Он ни с кем не разговаривал, кроме как по необходимости, и, расхаживая по улицам, бросал направо и налево злые взгляды и стучал палкой по неровной мостовой. Согбенный и сморщенный своим невероятным возрастом, он производил на всех неизгладимое впечатление — настолько властной была эта личность, которая, как поговаривали жители, заставила Вандерхоофа признать дьявола своим повелителем. Никто в Даальбергене не сомневался в том, что Абель Фостер находился на дне всего земного зла, но никто и не осмеливался поднять против него голос или даже упомянуть о нем без страха и содрогания. Его имя, так же как и Вандерхоофа, никогда не произносилось громко. Когда бы ни обсуждался вопрос о церкви за вересковой пустошью, это делалось шепотом, и если дело шло к ночи, шепчущиеся тревожно оглядывались, чтобы убедиться в том, что ничто бесформенное и зловещее не подползает из темноты подтвердить их мрачные слова.
Церковный двор оставался зеленым и красивым, как в те времена, когда церковь использовалась, и цветы на могилах подвергались той же тщательной заботе, как и в прошлом. Здесь работал старый церковный сторож, словно все еще продолжал выполнять свою службу, и те, кто отваживались пройти мимо церкви, рассказывали, что он поддерживал постоянную связь с дьяволом и с теми духами, что таятся внутри стен кладбища.
Однажды утром, продолжал Хейнс, Фостера заметили копающим могилу в том месте, где церковный шпиль отбрасывает тень в полдень. Он трудился до тех пор, пока солнце не зашло за горы и погрузило всю деревню в сумерки. Позже церковный колокол, молчавший много месяцев, торжественно пробил полчаса.
И на закате наблюдавшие с расстояния за Фостером увидели, что он выкатил на тачке из дома священника гроб, после короткой церемонии опустил его в могилу и засыпал ее землей.
Церковный сторож пришел в деревню на следующее утро, в соответствии со своим традиционным еженедельным распорядком, и в гораздо лучше расположении духа, нежели обычно. Казалось, ему хочется поговорить, так что он поведал о том, что Вандерхооф накануне умер, и он похоронил его тело за могилой пастора Слотта возле церковной стены. Периодически он улыбался и потирал руки с неподходящим времени и обстановке весельем. Было заметно, что он находит в смерти Вандерхоофа ненормальное, дьявольское удовольствие. Деревенские жители ощутили в нем нарастающее безумие и постарались как можно скорее покинуть его. После смерти Вандерхоофа они чувствовали себя в еще большей опасности, поскольку старый церковный сторож теперь полностью освободился в своем намерении подчинить злым чарам всю деревню, расположенную у церкви за вересковой пустошью. Время от времени бормоча что-то на языке, которого никто не мог понять, Фостер поплелся обратно по дороге через болото.
Затем именно Марк Хейнс вспомнил, что слышал, как пастор Вандерхооф говорил обо мне как о своем племяннике. Поэтому Хейнс решил написать мне в надежде, что я могу знать что-либо, проясняющее тайну последних лет жизни моего дядюшки. Однако я заверил своего собеседника в том, что ничего не знаю о своем дядюшке и его прошлом, кроме того, что моя мать упоминала о нем как о человеке огромной физической силы, но слабовольном и склонном к зависимости.
Выслушав рассказ Хейнса, я опустил передние ножки моего кресла на пол и посмотрел на часы. Было уже позднее полудня.
«Как далеко отсюда церковь? — поинтересовался я. — Как вы полагаете, доберусь я до нее до заката?» «Нет, парень, ты не должен ходить туда ночью! Только не в то место!» — старик заметно дрожал каждым своим членом и наполовину привстал из кресла, простирая худые изможденные руки. — Зачем, это же совершенная глупость!«Я посмеялся над его опасениями и сказал, что определенно намерен увидеть старого церковного сторожа нынешним вечером и выяснить все это дело как можно скорее. Я не собирался принимать близко к сердцу суеверия невежественных обитателей деревни, поскольку был уверен в том, что все, что я слышал, было просто цепочкой событий, которые чрезмерное воображение жителей Даальбергена связало с их несчастьями. У меня не было ни тени ощущения страха и ужаса.»
Убедившись в том, что я твердо хочу добраться до дома моего дядюшки до наступления ночи, Хейнс проводил меня из своего офиса и неохотно дал мне некоторые необходимые указания, то ид дело уговаривая меня отказаться от своего намерения. Когда я покидал его, он пожал мне руку с таким видом, словно уже не ожидал меня увидеть вновь.
«Остерегайтесь этого старого дьявола Фостера, не связывайтесь с ним! — снова и снова увещевал он. — Я даже не думаю о том, чтобы оказаться рядом с ним в темноте — ни добровольно, ни за деньги. Ни за что!»
Он заново открыл свой магазинчик, печально покачивая головой, пока я направлялся по дороге к окраине деревни.
Уже через две минуты я увидел вересковую пустошь, о которой говорил Хейнс. Дорога, окаймленная побеленным известью забором, шла через большое торфяное болото, которое заросло густым кустарником, погруженным в сырую вязкую тину.
Церковный двор оставался зеленым и красивым, как в те времена, когда церковь использовалась, и цветы на могилах подвергались той же тщательной заботе, как и в прошлом. Здесь работал старый церковный сторож, словно все еще продолжал выполнять свою службу, и те, кто отваживались пройти мимо церкви, рассказывали, что он поддерживал постоянную связь с дьяволом и с теми духами, что таятся внутри стен кладбища.
Однажды утром, продолжал Хейнс, Фостера заметили копающим могилу в том месте, где церковный шпиль отбрасывает тень в полдень. Он трудился до тех пор, пока солнце не зашло за горы и погрузило всю деревню в сумерки. Позже церковный колокол, молчавший много месяцев, торжественно пробил полчаса.
И на закате наблюдавшие с расстояния за Фостером увидели, что он выкатил на тачке из дома священника гроб, после короткой церемонии опустил его в могилу и засыпал ее землей.
Церковный сторож пришел в деревню на следующее утро, в соответствии со своим традиционным еженедельным распорядком, и в гораздо лучше расположении духа, нежели обычно. Казалось, ему хочется поговорить, так что он поведал о том, что Вандерхооф накануне умер, и он похоронил его тело за могилой пастора Слотта возле церковной стены. Периодически он улыбался и потирал руки с неподходящим времени и обстановке весельем. Было заметно, что он находит в смерти Вандерхоофа ненормальное, дьявольское удовольствие. Деревенские жители ощутили в нем нарастающее безумие и постарались как можно скорее покинуть его. После смерти Вандерхоофа они чувствовали себя в еще большей опасности, поскольку старый церковный сторож теперь полностью освободился в своем намерении подчинить злым чарам всю деревню, расположенную у церкви за вересковой пустошью. Время от времени бормоча что-то на языке, которого никто не мог понять, Фостер поплелся обратно по дороге через болото.
Затем именно Марк Хейнс вспомнил, что слышал, как пастор Вандерхооф говорил обо мне как о своем племяннике. Поэтому Хейнс решил написать мне в надежде, что я могу знать что-либо, проясняющее тайну последних лет жизни моего дядюшки. Однако я заверил своего собеседника в том, что ничего не знаю о своем дядюшке и его прошлом, кроме того, что моя мать упоминала о нем как о человеке огромной физической силы, но слабовольном и склонном к зависимости.
Выслушав рассказ Хейнса, я опустил передние ножки моего кресла на пол и посмотрел на часы. Было уже позднее полудня.
«Как далеко отсюда церковь? — поинтересовался я. — Как вы полагаете, доберусь я до нее до заката?» «Нет, парень, ты не должен ходить туда ночью! Только не в то место!» — старик заметно дрожал каждым своим членом и наполовину привстал из кресла, простирая худые изможденные руки. — Зачем, это же совершенная глупость!«Я посмеялся над его опасениями и сказал, что определенно намерен увидеть старого церковного сторожа нынешним вечером и выяснить все это дело как можно скорее. Я не собирался принимать близко к сердцу суеверия невежественных обитателей деревни, поскольку был уверен в том, что все, что я слышал, было просто цепочкой событий, которые чрезмерное воображение жителей Даальбергена связало с их несчастьями. У меня не было ни тени ощущения страха и ужаса.»
Убедившись в том, что я твердо хочу добраться до дома моего дядюшки до наступления ночи, Хейнс проводил меня из своего офиса и неохотно дал мне некоторые необходимые указания, то ид дело уговаривая меня отказаться от своего намерения. Когда я покидал его, он пожал мне руку с таким видом, словно уже не ожидал меня увидеть вновь.
«Остерегайтесь этого старого дьявола Фостера, не связывайтесь с ним! — снова и снова увещевал он. — Я даже не думаю о том, чтобы оказаться рядом с ним в темноте — ни добровольно, ни за деньги. Ни за что!»
Он заново открыл свой магазинчик, печально покачивая головой, пока я направлялся по дороге к окраине деревни.
Уже через две минуты я увидел вересковую пустошь, о которой говорил Хейнс. Дорога, окаймленная побеленным известью забором, шла через большое торфяное болото, которое заросло густым кустарником, погруженным в сырую вязкую тину.
Страница 2 из 6
