Родерик Эшер, последний отпрыск древнего рода, приглашает друга юности навестить его и погостить в фамильном замке на берегу мрачного озера. Леди Магдалина, сестра Родерика тяжело и безнадежно больна, дни её сочтены и даже приезд друга не в состоянии рассеять печаль Эшера…
Добавить в моё избранное
24 мин, 6 сек 897
Небольшая картина изображала внутренность бесконечно длинного сводчатого коридора или туннеля, с низкими стенами, гладкими и белыми, без всяких впадин и выступов. Некоторые детали рисунка ясно показывали, что туннель лежал на огромной глубине под землею. Он не сообщался с поверхностью посредством какого-либо выхода, и не было заметно ни факела, ни другого источника искусственного света, — а между тем поток ярких лучей струился в него, все затопляя зловещим и неестественно ярким светом.
Я уже упоминал о болезненном состоянии слуховых нервов моего друга, вследствие чего он не выносил никакой музыки, кроме звучаний некоторых струнных инструментов. Быть может, эта необходимость ограничивать себя малым диапазоном гитары в значительной мере и обусловливала фантастический характер его импровизаций. Но легкость, с какой он сочинял свои impromptus, не объясняется только этим обстоятельством. Музыка и слова его диких фантазий (он нередко сопровождал свою игру рифмованными импровизациями) были, по всей вероятности, результатом самоуглубления и сосредоточения, которые, как я уже говорил, наблюдаются у людей в минуты чрезвычайного искусственного возбуждения. Мне легко запомнились слова одной из его песен. Быть может, она поразила меня сильнее, чем другие, вследствие истолкования, которое я дал ее таинственному смыслу: мне казалось, будто Эшер вполне ясно сознает — и притом впервые, — что его возвышенный ум колеблется на своем престоле. Вот слова этой песни — она звучала примерно так:
В зеленой долине, жилище светлых ангелов,
Возвышался когда-то прекрасный, лучезарный замок.
Гордо стоял он во владении монарха Мысли!
Никогда серафим не простирал своих крыльев над более прекрасным зданием.
Пышные златотканые флаги
Развевались на его кровле.
Все это было в старые, давно минувшие годы;
Ветерок, порхая по стенам, уносился, напоенный нежным благоуханием.
Путник, проходя по счастливой долине,
Видел в ярко освещенных окнах,
Как духи плавно двигались под мерные звуки лютни вокруг престола,
На котором восседал в блеске своей славы порфирородный властитель царства.
Жемчугами и рубинами горели пышные двери,
Из дверей вылетали, кружась и сверкая, толпы чудных созданий,
Воспевавших невыразимо чудными голосами мудрость своего повелителя.
Но злые привидения в одежде скорби
Осадили дворец возвышенного монарха.
Пожалеем о нем, — никогда не наступит для него утро!
И вот его царство, его слава, его пышность — полузабытое сказание седой старины.
И ныне путник, проходя по долине, видит сквозь озаренные багровым светом окна,
Как безобразные призраки толкутся под звуки нестройной мелодии,
А из бледных дверей, подобно зловещему потоку, вылетают толпы отвратительных чудовищ
И хохочут, но никогда не улыбаются.
Я помню, что в разговоре по поводу этой баллады Эшер высказал мысль, которую я отмечаю не вследствие ее новизны (многие высказывали то же самое), а потому, что он защищал ее с необычайным упорством. Сущность этой мысли сводится к тому, что растительные организмы также обладают чувствительностью. Но его расстроенное воображение придало этой идее еще более смелый характер, перенеся ее до некоторой степени в неорганический мир.
Не знаю, в каких словах выразить глубину и силу его утверждений. Все было связано (как я уже намекал) с серыми камнями обиталища его предков. Причины своей чувствительности он усматривал в самом размещении камней — в порядке их сочетания, в изобилии мхов, разросшихся на их поверхности, в старых деревьях, стоявших вокруг пруда, а главное — в неподвижности и неизменности их сочетаний и также в том, что они повторялись в спокойных водах пруда. «Доказательством этой чувствительности, — прибавил он, — может служить особая атмосфера (я невольно вздрогнул при этих словах), постепенно сгустившаяся вокруг стен и над прудом». О том же свидетельствует безмолвное, но неотразимое и страшное влияние, которое в течение столетий оказывала усадьба на характер его предков и на него самого, — ибо именно это влияние сделало его таким, каков он есть. Подобные мнения не нуждаются в истолкованиях, и потому я воздержусь от них.
Книги, составлявшие в течение многих лет духовную пищу больного, соответствовали — да иначе и быть не могло — фантастическому складу его ума. Мы вместе читали «Вервер» и«Монастырь» Грессэ,«Бельфегора» Макиавелли,«Небо и Ад» Сведенборга,«Подземное путешествие Николая Климма» Хольберга,«Хиромантию» Роберта Флюда Жана Д'Эндажинэ и Делашамбра;«Путешествие в голубую даль» Тика и«Город солнца» Кампанеллы. Нашим любимым чтением было маленькое, в восьмушку листа, издание«Directorium Inquisitorium» доминиканца Эймерика де Жиронна; а над некоторыми отрывками из Помпония Мелы о древних африканских божествах гор, лесов и полей Эшер раздумывал часами.
Я уже упоминал о болезненном состоянии слуховых нервов моего друга, вследствие чего он не выносил никакой музыки, кроме звучаний некоторых струнных инструментов. Быть может, эта необходимость ограничивать себя малым диапазоном гитары в значительной мере и обусловливала фантастический характер его импровизаций. Но легкость, с какой он сочинял свои impromptus, не объясняется только этим обстоятельством. Музыка и слова его диких фантазий (он нередко сопровождал свою игру рифмованными импровизациями) были, по всей вероятности, результатом самоуглубления и сосредоточения, которые, как я уже говорил, наблюдаются у людей в минуты чрезвычайного искусственного возбуждения. Мне легко запомнились слова одной из его песен. Быть может, она поразила меня сильнее, чем другие, вследствие истолкования, которое я дал ее таинственному смыслу: мне казалось, будто Эшер вполне ясно сознает — и притом впервые, — что его возвышенный ум колеблется на своем престоле. Вот слова этой песни — она звучала примерно так:
В зеленой долине, жилище светлых ангелов,
Возвышался когда-то прекрасный, лучезарный замок.
Гордо стоял он во владении монарха Мысли!
Никогда серафим не простирал своих крыльев над более прекрасным зданием.
Пышные златотканые флаги
Развевались на его кровле.
Все это было в старые, давно минувшие годы;
Ветерок, порхая по стенам, уносился, напоенный нежным благоуханием.
Путник, проходя по счастливой долине,
Видел в ярко освещенных окнах,
Как духи плавно двигались под мерные звуки лютни вокруг престола,
На котором восседал в блеске своей славы порфирородный властитель царства.
Жемчугами и рубинами горели пышные двери,
Из дверей вылетали, кружась и сверкая, толпы чудных созданий,
Воспевавших невыразимо чудными голосами мудрость своего повелителя.
Но злые привидения в одежде скорби
Осадили дворец возвышенного монарха.
Пожалеем о нем, — никогда не наступит для него утро!
И вот его царство, его слава, его пышность — полузабытое сказание седой старины.
И ныне путник, проходя по долине, видит сквозь озаренные багровым светом окна,
Как безобразные призраки толкутся под звуки нестройной мелодии,
А из бледных дверей, подобно зловещему потоку, вылетают толпы отвратительных чудовищ
И хохочут, но никогда не улыбаются.
Я помню, что в разговоре по поводу этой баллады Эшер высказал мысль, которую я отмечаю не вследствие ее новизны (многие высказывали то же самое), а потому, что он защищал ее с необычайным упорством. Сущность этой мысли сводится к тому, что растительные организмы также обладают чувствительностью. Но его расстроенное воображение придало этой идее еще более смелый характер, перенеся ее до некоторой степени в неорганический мир.
Не знаю, в каких словах выразить глубину и силу его утверждений. Все было связано (как я уже намекал) с серыми камнями обиталища его предков. Причины своей чувствительности он усматривал в самом размещении камней — в порядке их сочетания, в изобилии мхов, разросшихся на их поверхности, в старых деревьях, стоявших вокруг пруда, а главное — в неподвижности и неизменности их сочетаний и также в том, что они повторялись в спокойных водах пруда. «Доказательством этой чувствительности, — прибавил он, — может служить особая атмосфера (я невольно вздрогнул при этих словах), постепенно сгустившаяся вокруг стен и над прудом». О том же свидетельствует безмолвное, но неотразимое и страшное влияние, которое в течение столетий оказывала усадьба на характер его предков и на него самого, — ибо именно это влияние сделало его таким, каков он есть. Подобные мнения не нуждаются в истолкованиях, и потому я воздержусь от них.
Книги, составлявшие в течение многих лет духовную пищу больного, соответствовали — да иначе и быть не могло — фантастическому складу его ума. Мы вместе читали «Вервер» и«Монастырь» Грессэ,«Бельфегора» Макиавелли,«Небо и Ад» Сведенборга,«Подземное путешествие Николая Климма» Хольберга,«Хиромантию» Роберта Флюда Жана Д'Эндажинэ и Делашамбра;«Путешествие в голубую даль» Тика и«Город солнца» Кампанеллы. Нашим любимым чтением было маленькое, в восьмушку листа, издание«Directorium Inquisitorium» доминиканца Эймерика де Жиронна; а над некоторыми отрывками из Помпония Мелы о древних африканских божествах гор, лесов и полей Эшер раздумывал часами.
Страница 4 из 7
