Синьора Психея Зенобия поднялась на головокружительную высоту огромного, старинного готического собора и решила насладиться дивным видом на город Эдину, встав на плечи своего верного слуги Помпея и просунув голову в отверстие над огромным часовым механизмом. Поглощенная божественным ландшафтом она стояла так до тех пор, пока огромная, блестящая минутная стрелка, подобная мечу, обращаясь вокруг циферблата, не достигла ее шеи…
Добавить в моё избранное
13 мин, 22 сек 12812
Стрелка уже врезалась мне в шею на четыре с половиной дюйма, и оставалось прорезать только тонкий слой кожи. Я ощущала такое счастье, сознавая, что, самое позднее, через несколько минут освобожусь от своего неприятного положения. И мое ожидание не вполне обмануло меня. Ровно двадцать пять минуть шестого пополудни большая минутная стрелка подвинулась в своем ужасном ходе настолько, что перерезала небольшой остаток кожи на моей шее. Мне вовсе не было жаль, что голова моя, причинявшая мне столько хлопот, наконец, совершенно рассталась с туловищем. Она сначала покатилась по крыше, потом задержалась на секунду в желобе и, наконец, одним скачком очутилась на улице.
Откровенно признаюсь, что мои чувства были очень странного, мало того, самого непонятного, таинственного характера. Я чувствовала себя и здесь и там в одно и то же время. В моей голове я воображала себе, что я годовой настоящая синьора Психея Зенобия, а с другой стороны, была убеждена, что я, тело, — настоящая я сама. Чтоб выяснить свои мысли по этому предмету, я ощупала в кармане табакерку, но, намереваясь, вынув ее, воспользоваться ее приятным содержимым, тотчас же заметила свою собственную несостоятельность. Тогда я бросила табакерку вниз, к своей голове. Она с удовольствием взяла понюшку и наградила меня в благодарность улыбкой. После того она обратилась ко мне с речью, которую, за отсутствием ушей, я с трудом могла расслышать. Однако я поняла, что она удивлялась, как это я желаю остаться в живых при таких обстоятельствах. В заключительной фразе она привела благородные слова Ариосто:
Il pover hommy che non sera corty
And have a combat tenty erry morty;
Сравнивая меня, таким образом, с героем, который, не заметив в пылу битвы, что умер, продолжает сражаться с беспримерной храбростью. Теперь уже ничто не мешало мне спуститься с моей высоты, и я это сделала. Что особенно поразило Помпея в моей наружности, я до сих пор не знаю. Только он растянул рот до ушей, зажмурил глаза, будто желая раздавить веками орех, наконец, сбросив свое пальто, он пустился бежать вниз по лестнице и исчез. Я прокричала ему вслед гневные слова Демосфена:
«Эндрю О'Флегефон, ты, правда, спешишь убежать»
и затем обратилась к своему сокровищу, одноглазой, косматой Диане. Увы! Какое ужасное зрелище поразило меня! Не крысу ли я увидала, удирающую в свою нору? Неужели то были косточки моего любимца, съеденного чудовищем? Боже! Что же узрела? Не дух ли это, простившийся с телом; не тень, не призрак ли моей любимой собачки, который я увидала сидящим так грустно в углу? Слышите! Она заговорила и, — небо! — на немецком языке Шиллера:
Unt stubby duk, so stubby dun
Duk she! duk she!
И не справедливы ли — увы! — ее слова:
И если умер я, то умер
За тебя… за тебя!
Милое создание! Она пожертвовала собой ради меня. Без собаки, без негра, без головы, что теперь оставалось бедной синьоре Психее Зенобии? Увы! Ничего.
Я кончил.
Откровенно признаюсь, что мои чувства были очень странного, мало того, самого непонятного, таинственного характера. Я чувствовала себя и здесь и там в одно и то же время. В моей голове я воображала себе, что я годовой настоящая синьора Психея Зенобия, а с другой стороны, была убеждена, что я, тело, — настоящая я сама. Чтоб выяснить свои мысли по этому предмету, я ощупала в кармане табакерку, но, намереваясь, вынув ее, воспользоваться ее приятным содержимым, тотчас же заметила свою собственную несостоятельность. Тогда я бросила табакерку вниз, к своей голове. Она с удовольствием взяла понюшку и наградила меня в благодарность улыбкой. После того она обратилась ко мне с речью, которую, за отсутствием ушей, я с трудом могла расслышать. Однако я поняла, что она удивлялась, как это я желаю остаться в живых при таких обстоятельствах. В заключительной фразе она привела благородные слова Ариосто:
Il pover hommy che non sera corty
And have a combat tenty erry morty;
Сравнивая меня, таким образом, с героем, который, не заметив в пылу битвы, что умер, продолжает сражаться с беспримерной храбростью. Теперь уже ничто не мешало мне спуститься с моей высоты, и я это сделала. Что особенно поразило Помпея в моей наружности, я до сих пор не знаю. Только он растянул рот до ушей, зажмурил глаза, будто желая раздавить веками орех, наконец, сбросив свое пальто, он пустился бежать вниз по лестнице и исчез. Я прокричала ему вслед гневные слова Демосфена:
«Эндрю О'Флегефон, ты, правда, спешишь убежать»
и затем обратилась к своему сокровищу, одноглазой, косматой Диане. Увы! Какое ужасное зрелище поразило меня! Не крысу ли я увидала, удирающую в свою нору? Неужели то были косточки моего любимца, съеденного чудовищем? Боже! Что же узрела? Не дух ли это, простившийся с телом; не тень, не призрак ли моей любимой собачки, который я увидала сидящим так грустно в углу? Слышите! Она заговорила и, — небо! — на немецком языке Шиллера:
Unt stubby duk, so stubby dun
Duk she! duk she!
И не справедливы ли — увы! — ее слова:
И если умер я, то умер
За тебя… за тебя!
Милое создание! Она пожертвовала собой ради меня. Без собаки, без негра, без головы, что теперь оставалось бедной синьоре Психее Зенобии? Увы! Ничего.
Я кончил.
Страница 4 из 4
