Во время прогулки по Извилистым горам мистер Бэдло, молодой человек, замечательный во всех отношениях, неожиданно оказался в индийском городе Бенаресе на священной реке Ганг и принял участие в сражении англичан и сипаев. Кем же был он на самом деле?
Добавить в моё избранное
17 мин, 13 сек 5181
Он имел обыкновение принимать большую дозу тотчас после завтрака, каждое утро — или вернее тотчас вслед за чашкой крепкого кофе, так как до полудня он ничего не ел — после этого он отправлялся один, или же в сопровождении лишь собаки, на долгую прогулку среди фантастических и угрюмых холмов, что лежат на запад и на юг от Шарлоттесвилля и носят наименование Извилистых Гор.
В один тусклый теплый туманный день, на исходе ноября, во время того странного междуцарствия во временах года, которое называется в Америке «индийским летом», Мистер Бэдло, по обыкновению, отправился к холмам. День прошел, а он не вернулся.
Часов около восьми вечера, серьезно обеспокоенные таким долгим его отсутствием, мы уже собирались отправиться на поиски, как вдруг он появился перед нами, и состояние его здоровья было такое же, как всегда, но он был возбужден более обыкновенного. То, что он рассказал о своих странствиях, и о событиях, его удержавших, было на самом деле достопримечательно.
— Как вы помните, — начал он, — я ушел из Шарлоттесвилля часов в девять утра. Я тотчас же отправился к горам, и часов около десяти вошел в ущелье, совершенно для меня новое. Я шел по изгибам этой стремнины с самым живым интересом. Сцена, представшая передо мной со всех сторон, хотя вряд ли могла быть названа величественной, имела в себе что-то неописуемое, и, для меня, пленительно-угрюмое. Местность казалась безусловно девственной. Я не мог отрешиться от мысли, что до зеленого дерна и до серых утесов, по которым я ступал, никогда раньше не касалась нога ни одного человеческого существа. Вход в этот провал так замкнут и в действительности так недоступен — разве что нужно принять во внимание какие-нибудь случайные обстоятельства — так уединен, что нет ничего невозможного, если я был действительно первым искателем — самым первым и единственным искателем — когда-либо проникшим в это уединение.
Густой и совершенно особенный туман или пар, свойственный индийскому лету, и теперь тяжело висевший на всем, несомненно, способствовал усилению тех смутных впечатлений, которые создавались окружавшими меня предметами. Этот ласкающий туман был до такой степени густой, что я не мог различать дорогу перед собой более, чем на двенадцать ярдов. Она была крайне извилиста, и так как солнца не было видно, я вскоре утратил всякое представление о том, в каком направлении я шел. Между тем, морфий оказывал свое обычное действие — а именно, наделил весь внешний мир напряженностью интереса. В трепете листа — в цвете прозрачной былинки — в очертаниях трилистника — в жужжании пчелы — в сверкании капли росы — в дыхании ветра — в слабых ароматах, исходивших из леса — во всем этом возникала целая вселенная внушений — веселая и пестрая вереница рапсодической и несвязанной методом мысли.
Погруженный в нее, я блуждал в течение нескольких часов, в продолжение которых туман до такой степени усилился, что, наконец, я был вынужден буквально идти ощупью. И мной овладело неописуемое беспокойство — что-то вроде нервного колебания и нервной дрожи — я боялся ступать, боялся обрушиться в какую-нибудь пропасть. Вспомнились мне также и странные истории, которые рассказывались об этих Извилистых Холмах, и о грубых свирепых племенах, живущих в их лесах и пещерах. Тысячи смутных фантазий угнетали и смущали меня — фантазий тем более волнующих, что они были смутными. Вдруг мое внимание было остановлено громким боем барабана.
Понятно, я удивился до последней степени. Барабан в этих горах вещь неизвестная. Я не более бы удивился, услыхав трубу архангела. Но тут возникло нечто новое, еще более удивительное по своей поразительности и волнующей неожиданности. Раздался странный звук бряцанья или звяканья, как бы от связки больших ключей — и в то же мгновение какой-то темнолицый и полуголый человек с криком пробежал около меня. Он промчался так близко, что я чувствовал на своем лице его горячее дыхание. В одной руке он держал какое-то орудие, составленное из набора стальных колец, которыми он, убегая, потрясал. Едва только он исчез в тумане, передо мной, тяжело дыша в погоне за ним, с открытою пастью и горящими глазами, пронесся какой-то огромный зверь. Я не мог ошибиться. Это была гиена.
Вид этого чудовища скорее смягчил, нежели усилил мои страхи — теперь я вполне уверился, что я спал, и попытался пробудить себя до полного сознания. Я смело и бодро шагнул вперед. Я стал тереть себе глаза. Я громко кричал. Я щипал себе руки и ноги. Маленький ручеек предстал пред моими глазами, и, наклонившись над ним, я омыл себе голову, руки и шею. Это, по-видимому, рассеяло неясные ощущения, до сих пор угнетавшие меня. Я встал, как мне думалось, другим человеком, и твердо и спокойно пошел вперед, по моей неведомой дороге.
В конце концов, совершенно истощенный ходьбою и гнетущей спертостью атмосферы, я сел под каким-то деревом. В это мгновение прорезался неверный луч солнца, и тень от листьев этого дерева слабо, но явственно упала на траву.
В один тусклый теплый туманный день, на исходе ноября, во время того странного междуцарствия во временах года, которое называется в Америке «индийским летом», Мистер Бэдло, по обыкновению, отправился к холмам. День прошел, а он не вернулся.
Часов около восьми вечера, серьезно обеспокоенные таким долгим его отсутствием, мы уже собирались отправиться на поиски, как вдруг он появился перед нами, и состояние его здоровья было такое же, как всегда, но он был возбужден более обыкновенного. То, что он рассказал о своих странствиях, и о событиях, его удержавших, было на самом деле достопримечательно.
— Как вы помните, — начал он, — я ушел из Шарлоттесвилля часов в девять утра. Я тотчас же отправился к горам, и часов около десяти вошел в ущелье, совершенно для меня новое. Я шел по изгибам этой стремнины с самым живым интересом. Сцена, представшая передо мной со всех сторон, хотя вряд ли могла быть названа величественной, имела в себе что-то неописуемое, и, для меня, пленительно-угрюмое. Местность казалась безусловно девственной. Я не мог отрешиться от мысли, что до зеленого дерна и до серых утесов, по которым я ступал, никогда раньше не касалась нога ни одного человеческого существа. Вход в этот провал так замкнут и в действительности так недоступен — разве что нужно принять во внимание какие-нибудь случайные обстоятельства — так уединен, что нет ничего невозможного, если я был действительно первым искателем — самым первым и единственным искателем — когда-либо проникшим в это уединение.
Густой и совершенно особенный туман или пар, свойственный индийскому лету, и теперь тяжело висевший на всем, несомненно, способствовал усилению тех смутных впечатлений, которые создавались окружавшими меня предметами. Этот ласкающий туман был до такой степени густой, что я не мог различать дорогу перед собой более, чем на двенадцать ярдов. Она была крайне извилиста, и так как солнца не было видно, я вскоре утратил всякое представление о том, в каком направлении я шел. Между тем, морфий оказывал свое обычное действие — а именно, наделил весь внешний мир напряженностью интереса. В трепете листа — в цвете прозрачной былинки — в очертаниях трилистника — в жужжании пчелы — в сверкании капли росы — в дыхании ветра — в слабых ароматах, исходивших из леса — во всем этом возникала целая вселенная внушений — веселая и пестрая вереница рапсодической и несвязанной методом мысли.
Погруженный в нее, я блуждал в течение нескольких часов, в продолжение которых туман до такой степени усилился, что, наконец, я был вынужден буквально идти ощупью. И мной овладело неописуемое беспокойство — что-то вроде нервного колебания и нервной дрожи — я боялся ступать, боялся обрушиться в какую-нибудь пропасть. Вспомнились мне также и странные истории, которые рассказывались об этих Извилистых Холмах, и о грубых свирепых племенах, живущих в их лесах и пещерах. Тысячи смутных фантазий угнетали и смущали меня — фантазий тем более волнующих, что они были смутными. Вдруг мое внимание было остановлено громким боем барабана.
Понятно, я удивился до последней степени. Барабан в этих горах вещь неизвестная. Я не более бы удивился, услыхав трубу архангела. Но тут возникло нечто новое, еще более удивительное по своей поразительности и волнующей неожиданности. Раздался странный звук бряцанья или звяканья, как бы от связки больших ключей — и в то же мгновение какой-то темнолицый и полуголый человек с криком пробежал около меня. Он промчался так близко, что я чувствовал на своем лице его горячее дыхание. В одной руке он держал какое-то орудие, составленное из набора стальных колец, которыми он, убегая, потрясал. Едва только он исчез в тумане, передо мной, тяжело дыша в погоне за ним, с открытою пастью и горящими глазами, пронесся какой-то огромный зверь. Я не мог ошибиться. Это была гиена.
Вид этого чудовища скорее смягчил, нежели усилил мои страхи — теперь я вполне уверился, что я спал, и попытался пробудить себя до полного сознания. Я смело и бодро шагнул вперед. Я стал тереть себе глаза. Я громко кричал. Я щипал себе руки и ноги. Маленький ручеек предстал пред моими глазами, и, наклонившись над ним, я омыл себе голову, руки и шею. Это, по-видимому, рассеяло неясные ощущения, до сих пор угнетавшие меня. Я встал, как мне думалось, другим человеком, и твердо и спокойно пошел вперед, по моей неведомой дороге.
В конце концов, совершенно истощенный ходьбою и гнетущей спертостью атмосферы, я сел под каким-то деревом. В это мгновение прорезался неверный луч солнца, и тень от листьев этого дерева слабо, но явственно упала на траву.
Страница 2 из 5
