В девятом часу утра 8 ноября 1850 г. Александр Васильевич Сухово-Кобылин, крупный помещик и известный представитель московского дворянства, приехал в московский дом графа Гудовича. Он намеревался встретиться с квартировавшей там француженкой Луизой Дюманш (другие возможные написания фамилии — Диманш и Деманш), но встретившая его горничная ответила, что хозяйка ушла из дому накануне около 22.00 и до сих пор не вернулась.
Добавить в моё избранное
85 мин, 22 сек 14646
Помимо этого, Скорняков добавил, что в московской тюрьме он встретил того самого Алексея Сергеева, который и был убийцей Симон-Дюманш. Упомянутый им Сергеев в полицейских списках числился под фамилией «Иваницкий». Правда, после первого допроса Скорняков неожиданно отказался от своих слов, заявив, что не будет уличать Сергеева. Тем не менее, генерал-майор Ливенцов так оценил первоначальное заявление Скорнякова: «рассказы его разительно совпадают с некоторыми фактами, открытыми комиссиею и содержащимися в прежнем следствии, хотя сделанный Скорняковым оговор и не соединяет в себе по закону всех условий юридической достоверности».
Расследование принимало все более угрожающий для Сухово-Кобылина оборот. Разоблачением подлога вещей убитой француженки, из дела фактически устранялась последняя серьезная улика против слуг Симон-Дюманш. К середине июня всем, прикосновенным к расследованию, стало очевидно, что Егоров, Кузьмин и Иванова не убивали француженку. И тогда логичным представлялись следующие вопросы: кто инспирировал обвинения против этих людей? кто закладывал фальшивый «тайник» на чердаке дома Сухово-Кобылина? Ответ на самом деле очень прост, он лежит на поверхности — этим мог заниматься только настоящий убийца…
Отдавая себе в этом отчет, мать арестованного Сухово-Кобылина — Мария Ивановна — в июле 1854 г. обратилась к Императору Николаю Первому с просьбой освободить «больного сына» из-под стражи на поруки.
Это обращение вызвало большую переписку между высшими чиновниками Империи и в конечном итоге было удовлетворено. Александр Васильевич Сухово-Кобылин и его камердинер Макар Лукьянов были выпущены «на поручительство» матери подозреваемого 2 ноября 1854 г.
Работа следственной комиссии закончилась в середине октября 1854 г. Все следственные материалы, подшитые в 7 томов, а также конверт и коробки с приложениями (там находились приобщенные к делу письма, планы) были направлены в Правительствующий Сенат. Там 23 октября 1854 г. было принято решение провести новое слушание дело в суде вне очереди.
Суд, заседавший два дня — 19 и 24 февраля 1855 г. — был смешанным по своему составу. В нем были представители надворного (судившего дворян) и уездного московских судов (уездные суды судили представителей прочих сословий). Мнение по делу Общее присутствие (а именно так именовался этот суд) вынести не смогло — голоса судей-заседателей разделились поровну. Поэтому в состав Общего присутствия был командирован еще один судья из состава надворного суда.
Может показаться удивительным, но московские судьи полностью приогнорировали материалы, собранные второй следственной комиссией. Если прочитать вынесенный вердикт, то можно подумать, что он относится к 1851 г., поскольку во всем повторяет заключения первого суда. Сухово-Кобылин по всем статьям оказался оправдан, его же слуги признавались виновными в «убийстве Симон-Диманш с заранее обдуманным намерением». Назначенные им наказания своей тяжестью даже превзошли те, что полагались осужденным по приговору Московской Уголовной палаты, вынесенном в декабре 1851 г.: Ефим Егоров осуждался на 100 ударов плетью, клеймение, бессрочной ссылке в каторжные работы на рудниках; Галактион Кузьмин — 90 ударов плетью, клеймение и ссылке в каторжные работы на рудниках сроком 20 лет; Аграфена Иванова — 80 ударов плетью, клеймение и ссылке в каторжные работы на заводах сроком 22 года и 6 месяцев.
Приговор, вынесенный Общим присутствием, поступил в Московскую палату уголовного суда, где был несколько смягчен: количество ударов плетью уменьшили на 10 для каждого из осужденных и бессрочную каторгу для Ефима Егорова ограничили 20 годами. Московский военный генерал-губернатор согласился с решением Уголовной палаты, назвав его «правильным и согласным с приведенным ею узаконениями». Нельзя отделаться от мысли, что все три инстанции (Общее присутствие надворного и уездного судов, Уголовная палата и Генерал-губернатор) демонстративно бросили вызов «петербургским законникам». Дескать, не надо нам присылать из столицы следователей, здесь, у себя мы как-нибудь сами разберемся… Возможно, граф Закревский не желал поступиться правом решать все дела в Москве по собственному разумению и потому принципиально решил в «деле Симон-Дюманш» не уступать столичному Сенату. В конце-концов, Арсений Андреевич Закревский был неплохо знаком с полицейской работой, поскольку в течение почти трех лет (в 1828-31 гг.) возглавлял Министерство внутренних дел Российской Империи. Из воспоминаний об этом человеке известно, что он был нрава весьма крутого, как сейчас бы сказали — склонен к авторитарному стилю руководства.
Однако, «дело Симон-Дюманш» не закончилось и теперь. Правительствующий Сенат, разумеется, желал знать, как результаты работы второй следственной комиссии учтены при рассмотрении дела в новом суде. И 21 февраля 1856 г., изучив приговор Уголовной палаты и все 7 томов предварительного следственного производства, вынес«Определение».
Расследование принимало все более угрожающий для Сухово-Кобылина оборот. Разоблачением подлога вещей убитой француженки, из дела фактически устранялась последняя серьезная улика против слуг Симон-Дюманш. К середине июня всем, прикосновенным к расследованию, стало очевидно, что Егоров, Кузьмин и Иванова не убивали француженку. И тогда логичным представлялись следующие вопросы: кто инспирировал обвинения против этих людей? кто закладывал фальшивый «тайник» на чердаке дома Сухово-Кобылина? Ответ на самом деле очень прост, он лежит на поверхности — этим мог заниматься только настоящий убийца…
Отдавая себе в этом отчет, мать арестованного Сухово-Кобылина — Мария Ивановна — в июле 1854 г. обратилась к Императору Николаю Первому с просьбой освободить «больного сына» из-под стражи на поруки.
Это обращение вызвало большую переписку между высшими чиновниками Империи и в конечном итоге было удовлетворено. Александр Васильевич Сухово-Кобылин и его камердинер Макар Лукьянов были выпущены «на поручительство» матери подозреваемого 2 ноября 1854 г.
Работа следственной комиссии закончилась в середине октября 1854 г. Все следственные материалы, подшитые в 7 томов, а также конверт и коробки с приложениями (там находились приобщенные к делу письма, планы) были направлены в Правительствующий Сенат. Там 23 октября 1854 г. было принято решение провести новое слушание дело в суде вне очереди.
Суд, заседавший два дня — 19 и 24 февраля 1855 г. — был смешанным по своему составу. В нем были представители надворного (судившего дворян) и уездного московских судов (уездные суды судили представителей прочих сословий). Мнение по делу Общее присутствие (а именно так именовался этот суд) вынести не смогло — голоса судей-заседателей разделились поровну. Поэтому в состав Общего присутствия был командирован еще один судья из состава надворного суда.
Может показаться удивительным, но московские судьи полностью приогнорировали материалы, собранные второй следственной комиссией. Если прочитать вынесенный вердикт, то можно подумать, что он относится к 1851 г., поскольку во всем повторяет заключения первого суда. Сухово-Кобылин по всем статьям оказался оправдан, его же слуги признавались виновными в «убийстве Симон-Диманш с заранее обдуманным намерением». Назначенные им наказания своей тяжестью даже превзошли те, что полагались осужденным по приговору Московской Уголовной палаты, вынесенном в декабре 1851 г.: Ефим Егоров осуждался на 100 ударов плетью, клеймение, бессрочной ссылке в каторжные работы на рудниках; Галактион Кузьмин — 90 ударов плетью, клеймение и ссылке в каторжные работы на рудниках сроком 20 лет; Аграфена Иванова — 80 ударов плетью, клеймение и ссылке в каторжные работы на заводах сроком 22 года и 6 месяцев.
Приговор, вынесенный Общим присутствием, поступил в Московскую палату уголовного суда, где был несколько смягчен: количество ударов плетью уменьшили на 10 для каждого из осужденных и бессрочную каторгу для Ефима Егорова ограничили 20 годами. Московский военный генерал-губернатор согласился с решением Уголовной палаты, назвав его «правильным и согласным с приведенным ею узаконениями». Нельзя отделаться от мысли, что все три инстанции (Общее присутствие надворного и уездного судов, Уголовная палата и Генерал-губернатор) демонстративно бросили вызов «петербургским законникам». Дескать, не надо нам присылать из столицы следователей, здесь, у себя мы как-нибудь сами разберемся… Возможно, граф Закревский не желал поступиться правом решать все дела в Москве по собственному разумению и потому принципиально решил в «деле Симон-Дюманш» не уступать столичному Сенату. В конце-концов, Арсений Андреевич Закревский был неплохо знаком с полицейской работой, поскольку в течение почти трех лет (в 1828-31 гг.) возглавлял Министерство внутренних дел Российской Империи. Из воспоминаний об этом человеке известно, что он был нрава весьма крутого, как сейчас бы сказали — склонен к авторитарному стилю руководства.
Однако, «дело Симон-Дюманш» не закончилось и теперь. Правительствующий Сенат, разумеется, желал знать, как результаты работы второй следственной комиссии учтены при рассмотрении дела в новом суде. И 21 февраля 1856 г., изучив приговор Уголовной палаты и все 7 томов предварительного следственного производства, вынес«Определение».
Страница 23 из 26
