Каким бы закрученным ни был сюжет детектива, читатель подсознательно всегда будет ждать кровавых сцен убийства и загадочных мотивов преступления. Больше крови и больше загадок — вот основной рецепт успешного детективного произведения со времён Эдгара По. Но жизнь каверзная штука — и потому порой реальные события оставляют далеко позади самый изощрённый детектив как количеством пролитой крови, так и таинственностью случившегося.
Добавить в моё избранное
207 мин, 58 сек 8193
Величина искового требования сразу показала, что сенатор желает разорить своего противника, уничтожить его на корню, поскольку даже самый успешный частный детектив никак не мог располагать такой суммой.
Процесс, на котором рассматривался иск Фрэнка Джонса, по праву стал сенсационным. Он проходил в ноябре-декабре 1916 г. и продлился пять недель. В отличие от заседаний Большого Жюри в июле 1916 г., детали которых и поныне остаются неизвестны, процесс «Джонс против Уилкерсона» проходил при открытых дверях и огромном стечении народа. Впоследствии многие обвиняли судью Джорджа Рокафэллоу (Rockafellow), председательствовавшего на процессе, в излишнем либерализме и даже мягкости к публике, выражавшей порой свои эмоции довольно шумно и бестактно, но думается, что такой упрёк вряд ли справедлив — судья просто слишком перестарался в демонстрации полной лояльности ко всем участникам процесса. Очевидно, Рокафэллоу хотел избежать любых обвинений в предвзятости и потому бывал слишком терпим к эксцессам в зале.
Особенностью этого суда явилось то, что сенатор Джонс согласился рассматривать обвинения Уилкерсона в свой адрес по существу. На самом деле это было вовсе не обязательно, поскольку с формально-юридической точки зрения он оставался невиновен, пока судебным решением не было признано обратное (а на июльских слушаниях Большого Жюри, как мы помним, Уилкерсон доказать виновность сенатора Джонса не смог). Адвокаты сенатора Джонса могли, что называется, растоптать Уилкерсона просто в силу того, что тот своими голословными оскорбительными утверждениями грубо нарушал фундаментальные юридические принципы — презумпцию невиновности и уважения прав личности. Диффамация (публичная дискредитация) сенатора в данном случае довольно просто доказывалась. Но сенатор намеренно не пошёл этим путём, дабы сломить общественную предубеждённость против себя и развенчать теорию Уилкерсона на корню.
Детективу разрешили говорить всё, что он хочет, привлекать для доказательства своих умозаключений любых свидетелей и улики, какие сочтёт достойными (разумеется, если они были получены согласно принятой процедуре). В общем, если Уилкерсону был нужен «звёздный час», то теперь он мог сказать, что таковой пришёл. Он «извлёк из рукава все свои козыри» и мог зайти с«лучшей карты».
Эдвард Лэндерс рассказал, что видел Альберта Джонса, сына сенатора, перед домом Джозии Мура за несколько часов до трагических событий — примерно в 20:00-20:15 9 июня 1912 г. Ему вторила жена, которая тоже вспомнила об этом спустя годы. На вопросы судьи, почему Лэндерс не рассказал об прежде, во время расследования по горячим следам и потом, во время слушаний Большого Жюри? свидетель ничего вразумительного ответить не смог. Отговорился тем, что посчитал увиденное не имевшим существенного значения.
Прямо скажем, выглядело такое поведение не очень натурально и сказанное звучало не очень достоверно.
Ещё больший конфуз вышел с показаниями Элис Уиллард, той самой замечательной дамочкой, что так удачно спряталась со своим любовником под сливой. Её тогдашний спутник — Эдвард Маккрэ — своевременно утонул и потому ни подтвердить, ни опровергнуть слова Элис не мог при всём желании (если быть совсем точным, то версия гибели Маккрэ документального подтверждения так никогда и не нашла — об этом было известно со слов самой Уиллард. Следов этого человека никогда не было найдено, словно бы он никогда и не существовал). Первоначально Элис утверждала, будто в группе из пятерых злоумышленников, встречу которых ей довелось наблюдать, присутствовал Альберт Джонс, сын сенатора. Долгое время это не вызывало со стороны Уилкерсона никаких протестов — персона Альберта Джонса в числе заговорщиков его вполне устраивала. Но во время работы в июле 1916 г. Большого Жюри выяснилось, то Альберт Джонс имеет «железное» alibi, которое невозможно опрокинуть никакими ухищрениями. И тогда воспоминания Элис потребовалось несколько«подрихтовать», а именно — следовало педалировать тему личной вовлечённости сенатора в заговор. Ведь, в конце-концов, Уилкерсон обвинял в подготовке убийства именно сенатора, а не его сына! Поэтому когда во время допроса в суде в ноябре 1916 г. Элис Уиллард по привычке упомянула Альберта Джонса, детектив Уилкерсон тут же подскочил и попросил её «вспомнить получше». Элис задумалась на минутку и… вспомнила, что на самом деле в группе подозрительных мужчин она видела не Альберта Джонса, а его папашу Фрэнка.
Кроме того, свидетельница вдруг припомнила, что слышала некоторую часть разговора пятерых подозрительных мужчин. По её уверению, эти люди говорили о необходимости кастрировать Джо. Какого именно «Джо» она понять не могла, но имя запомнила безошибочно! Подобной детали Элис Уиллард ранее не припоминала, что выглядело несколько подозрительно.
Явное манипулирование показаниями свидетеля возмутило даже такого терпеливого судью, как Рокафэллоу.
Процесс, на котором рассматривался иск Фрэнка Джонса, по праву стал сенсационным. Он проходил в ноябре-декабре 1916 г. и продлился пять недель. В отличие от заседаний Большого Жюри в июле 1916 г., детали которых и поныне остаются неизвестны, процесс «Джонс против Уилкерсона» проходил при открытых дверях и огромном стечении народа. Впоследствии многие обвиняли судью Джорджа Рокафэллоу (Rockafellow), председательствовавшего на процессе, в излишнем либерализме и даже мягкости к публике, выражавшей порой свои эмоции довольно шумно и бестактно, но думается, что такой упрёк вряд ли справедлив — судья просто слишком перестарался в демонстрации полной лояльности ко всем участникам процесса. Очевидно, Рокафэллоу хотел избежать любых обвинений в предвзятости и потому бывал слишком терпим к эксцессам в зале.
Особенностью этого суда явилось то, что сенатор Джонс согласился рассматривать обвинения Уилкерсона в свой адрес по существу. На самом деле это было вовсе не обязательно, поскольку с формально-юридической точки зрения он оставался невиновен, пока судебным решением не было признано обратное (а на июльских слушаниях Большого Жюри, как мы помним, Уилкерсон доказать виновность сенатора Джонса не смог). Адвокаты сенатора Джонса могли, что называется, растоптать Уилкерсона просто в силу того, что тот своими голословными оскорбительными утверждениями грубо нарушал фундаментальные юридические принципы — презумпцию невиновности и уважения прав личности. Диффамация (публичная дискредитация) сенатора в данном случае довольно просто доказывалась. Но сенатор намеренно не пошёл этим путём, дабы сломить общественную предубеждённость против себя и развенчать теорию Уилкерсона на корню.
Детективу разрешили говорить всё, что он хочет, привлекать для доказательства своих умозаключений любых свидетелей и улики, какие сочтёт достойными (разумеется, если они были получены согласно принятой процедуре). В общем, если Уилкерсону был нужен «звёздный час», то теперь он мог сказать, что таковой пришёл. Он «извлёк из рукава все свои козыри» и мог зайти с«лучшей карты».
Эдвард Лэндерс рассказал, что видел Альберта Джонса, сына сенатора, перед домом Джозии Мура за несколько часов до трагических событий — примерно в 20:00-20:15 9 июня 1912 г. Ему вторила жена, которая тоже вспомнила об этом спустя годы. На вопросы судьи, почему Лэндерс не рассказал об прежде, во время расследования по горячим следам и потом, во время слушаний Большого Жюри? свидетель ничего вразумительного ответить не смог. Отговорился тем, что посчитал увиденное не имевшим существенного значения.
Прямо скажем, выглядело такое поведение не очень натурально и сказанное звучало не очень достоверно.
Ещё больший конфуз вышел с показаниями Элис Уиллард, той самой замечательной дамочкой, что так удачно спряталась со своим любовником под сливой. Её тогдашний спутник — Эдвард Маккрэ — своевременно утонул и потому ни подтвердить, ни опровергнуть слова Элис не мог при всём желании (если быть совсем точным, то версия гибели Маккрэ документального подтверждения так никогда и не нашла — об этом было известно со слов самой Уиллард. Следов этого человека никогда не было найдено, словно бы он никогда и не существовал). Первоначально Элис утверждала, будто в группе из пятерых злоумышленников, встречу которых ей довелось наблюдать, присутствовал Альберт Джонс, сын сенатора. Долгое время это не вызывало со стороны Уилкерсона никаких протестов — персона Альберта Джонса в числе заговорщиков его вполне устраивала. Но во время работы в июле 1916 г. Большого Жюри выяснилось, то Альберт Джонс имеет «железное» alibi, которое невозможно опрокинуть никакими ухищрениями. И тогда воспоминания Элис потребовалось несколько«подрихтовать», а именно — следовало педалировать тему личной вовлечённости сенатора в заговор. Ведь, в конце-концов, Уилкерсон обвинял в подготовке убийства именно сенатора, а не его сына! Поэтому когда во время допроса в суде в ноябре 1916 г. Элис Уиллард по привычке упомянула Альберта Джонса, детектив Уилкерсон тут же подскочил и попросил её «вспомнить получше». Элис задумалась на минутку и… вспомнила, что на самом деле в группе подозрительных мужчин она видела не Альберта Джонса, а его папашу Фрэнка.
Кроме того, свидетельница вдруг припомнила, что слышала некоторую часть разговора пятерых подозрительных мужчин. По её уверению, эти люди говорили о необходимости кастрировать Джо. Какого именно «Джо» она понять не могла, но имя запомнила безошибочно! Подобной детали Элис Уиллард ранее не припоминала, что выглядело несколько подозрительно.
Явное манипулирование показаниями свидетеля возмутило даже такого терпеливого судью, как Рокафэллоу.
Страница 40 из 59
