Начальнику отдела по расследованию умышленных убийств и бандитизма прокуратуры Ростовской области Амурхану Яндиеву приходилось расследовать самые громкие преступления, совершенные в последние годы на Дону. Он вел дела знаменитых маньяков Чикатило, Цюмана, Бурцева и других. О феномене серийных убийц и о том, как вести себя при встрече с маньяками, рассказал Амурхан Яндиев…
Добавить в моё избранное
11 мин, 3 сек 3188
К тому же они всегда возвращаются на место преступления, чтобы хотя бы со стороны восстановить ту картину и еще раз получить удовлетворение.
Помню, как Чикатило, очень похудевший, вернулся в Новочеркасскую тюрьму после обследования в Институте имени Сербского. Спрашиваю: «Что с тобой Романыч? Ты так изменился». Он в ответ заплакал. Говорю ему: «Успокойся, я вот пришел тебя поддержать» — и достаю колбасу, зная, что он ее сильно любит. Так он ее с такой жадностью ел, прямо со шкуркой. Поел и рассказывает:«В баню нас повели, возвращаюсь в камеру, а там ходит один, крылья распустил, хвастает, и такой гонор у него:» Я пять человек убил«. А я сижу скромно в углу и думаю:» Знал бы ты, дорогой, скольких я убил«.»
— Говорят, что серийный убийца Муханкин вам даже стихи посвящал?
— И не только стихи писал, он даже хотел, чтобы я присутствовал при его казни. Написал прокурору области письмо: «Прошу допустить присутствие на моей казни Амурхана Яндиева для поддержания морального духа». До расстрела, впрочем, дело не дошло, так как Муханкин успел попасть под мораторий на смертную казнь.
Признаться, я сочувствовал Муханкину, и мы с ним даже сдружились, что ли. На примере с Чикатило я знал, что к таким людям нужно проявлять жалость. Они любят, когда их жалеют. Но, вы знаете, тут особого старания и не надо было прилагать. Когда он начал рассказывать о своей жизни, у меня на глаза непроизвольно накатились слезы. Мне его действительно было жалко. Ведь если бы у него была нормальная среда, он бы, возможно, стал неплохим человеком. Потом я подключил к делу еще одного своего следователя — Сергея Богданова, попросив его не обижать Муханкина, а как можно больше сочувствовать ему. И вот как-то Сергея долго не было. Вижу, Муханкин заволновался, спрашивает: «Где Сергей Богданов, а то следствие закончится, и я его больше не увижу». Мы договорились с Богдановым, что будто бы случайно он зайдет в камеру к Муханкину. Надо было видеть эту встречу. Как обрадовался Муханкин! И ничего в этом удивительного. Наверное, впервые в его жизни кто-то к нему проявил интерес и эту самую жалость.
Ведь такими, как Муханкин, сами по себе не становятся. Как он сам написал в своем дневнике, монстра из него стала лепить еще утробная жизнь. Вся злость, все негодование, как он думал, впитались в него через мать. Ведь, по сути, Володя — талантливый литератор. Это видно по его запискам, которые он написал по моей просьбе, — это 18 тетрадей исповеди. Вот как он пишет: «… Таким, как вы, я не был никогда, от вас не смог я спрятаться и скрыться, вы ж начали казнить меня тогда, когда я не успел еще родиться. А я родился, вырос, взрослым стал, а вы всю жизнь мне жизни не давали, в своих убийствах против вас восстал, за то, что душу мою с сердцем разорвали»…
Когда я прочитал это стихотворение, то подумал: елки-палки, ведь он рассказал всю свою судьбу. А вообще его записи это целая диссертация — кандидатская, докторская. То же, что и у других маньяков: месть за унижения. Его мать, будучи беременной, пыталась избавиться от него. Потом, когда он родился, она носила его к отцу, кричала: «Забери, он мне не нужен!» В дело даже вмешался сельсовет.
Нелюбовь матери отразилась в его сознании как нелюбовь всего мира. Потом была колония, где над ним измывались… Свою обиду Муханкин начал вымещать на кошках, разрывая их на куски. Затем, когда отбывал первый срок, он очень ревностно следил по газетам за Чикатило. Уже тогда у него вызревала мечта превзойти того по жестокости. Выйдя из тюрьмы, он начал убивать и за два с половиной месяца лишил жизни восьмерых. Муханкин, безусловно, превзошел бы Чикатило, если бы не был задержан. В этом признавался и он сам. «Да когда я вам все расскажу, — заявлял убийца следователям, — Чикатило покажется цыпленком… Тоже мне знаменитость — по убийству в месяц».
А вот его письмо жене. Последнее, которое он просил передать ей, но она не захотела его взять. «Здравствуй, Танечка, — пишет Муханкин. — Я решил написать, может быть, последнее свое письмо. Как бы ни было и чтобы ни было, но у меня была жена… Я ведь мог незаметно пронзить тебя заточкой и потом наблюдать со стороны, как соберется толпа вокруг упавшей, людские охи-вздохи, непонятки,» скорая«, милиция и тут же ужасался от мыслей ужасных своих: а как же дети без матери? А как же сын мой маленький без матери? А как же я без нее? Я ведь никого так сердцем в жизни не воспринял, как свою жену. Она лучше всех, она роднее всех. Я ее по запаху с закрытыми глазами из тысячи найду».
«Я прошу тебя, Танечка, — продолжает Муханкин, — не верить надуманным фантазиям тех людей, кто тебе обо мне наговорил много гадостей и превратил меня в своих выдумках в монстра какого-то. Это не так. Следствие разберется, и разберутся психиатры… Но не волнуйся — изнасилованных в моем деле нет. То, что много людей убил, — это факт и ни для кого не секрет»…
— Амурхан Хадрисович, а как вам пришла идея предложить Муханкину вести дневники?
Помню, как Чикатило, очень похудевший, вернулся в Новочеркасскую тюрьму после обследования в Институте имени Сербского. Спрашиваю: «Что с тобой Романыч? Ты так изменился». Он в ответ заплакал. Говорю ему: «Успокойся, я вот пришел тебя поддержать» — и достаю колбасу, зная, что он ее сильно любит. Так он ее с такой жадностью ел, прямо со шкуркой. Поел и рассказывает:«В баню нас повели, возвращаюсь в камеру, а там ходит один, крылья распустил, хвастает, и такой гонор у него:» Я пять человек убил«. А я сижу скромно в углу и думаю:» Знал бы ты, дорогой, скольких я убил«.»
— Говорят, что серийный убийца Муханкин вам даже стихи посвящал?
— И не только стихи писал, он даже хотел, чтобы я присутствовал при его казни. Написал прокурору области письмо: «Прошу допустить присутствие на моей казни Амурхана Яндиева для поддержания морального духа». До расстрела, впрочем, дело не дошло, так как Муханкин успел попасть под мораторий на смертную казнь.
Признаться, я сочувствовал Муханкину, и мы с ним даже сдружились, что ли. На примере с Чикатило я знал, что к таким людям нужно проявлять жалость. Они любят, когда их жалеют. Но, вы знаете, тут особого старания и не надо было прилагать. Когда он начал рассказывать о своей жизни, у меня на глаза непроизвольно накатились слезы. Мне его действительно было жалко. Ведь если бы у него была нормальная среда, он бы, возможно, стал неплохим человеком. Потом я подключил к делу еще одного своего следователя — Сергея Богданова, попросив его не обижать Муханкина, а как можно больше сочувствовать ему. И вот как-то Сергея долго не было. Вижу, Муханкин заволновался, спрашивает: «Где Сергей Богданов, а то следствие закончится, и я его больше не увижу». Мы договорились с Богдановым, что будто бы случайно он зайдет в камеру к Муханкину. Надо было видеть эту встречу. Как обрадовался Муханкин! И ничего в этом удивительного. Наверное, впервые в его жизни кто-то к нему проявил интерес и эту самую жалость.
Ведь такими, как Муханкин, сами по себе не становятся. Как он сам написал в своем дневнике, монстра из него стала лепить еще утробная жизнь. Вся злость, все негодование, как он думал, впитались в него через мать. Ведь, по сути, Володя — талантливый литератор. Это видно по его запискам, которые он написал по моей просьбе, — это 18 тетрадей исповеди. Вот как он пишет: «… Таким, как вы, я не был никогда, от вас не смог я спрятаться и скрыться, вы ж начали казнить меня тогда, когда я не успел еще родиться. А я родился, вырос, взрослым стал, а вы всю жизнь мне жизни не давали, в своих убийствах против вас восстал, за то, что душу мою с сердцем разорвали»…
Когда я прочитал это стихотворение, то подумал: елки-палки, ведь он рассказал всю свою судьбу. А вообще его записи это целая диссертация — кандидатская, докторская. То же, что и у других маньяков: месть за унижения. Его мать, будучи беременной, пыталась избавиться от него. Потом, когда он родился, она носила его к отцу, кричала: «Забери, он мне не нужен!» В дело даже вмешался сельсовет.
Нелюбовь матери отразилась в его сознании как нелюбовь всего мира. Потом была колония, где над ним измывались… Свою обиду Муханкин начал вымещать на кошках, разрывая их на куски. Затем, когда отбывал первый срок, он очень ревностно следил по газетам за Чикатило. Уже тогда у него вызревала мечта превзойти того по жестокости. Выйдя из тюрьмы, он начал убивать и за два с половиной месяца лишил жизни восьмерых. Муханкин, безусловно, превзошел бы Чикатило, если бы не был задержан. В этом признавался и он сам. «Да когда я вам все расскажу, — заявлял убийца следователям, — Чикатило покажется цыпленком… Тоже мне знаменитость — по убийству в месяц».
А вот его письмо жене. Последнее, которое он просил передать ей, но она не захотела его взять. «Здравствуй, Танечка, — пишет Муханкин. — Я решил написать, может быть, последнее свое письмо. Как бы ни было и чтобы ни было, но у меня была жена… Я ведь мог незаметно пронзить тебя заточкой и потом наблюдать со стороны, как соберется толпа вокруг упавшей, людские охи-вздохи, непонятки,» скорая«, милиция и тут же ужасался от мыслей ужасных своих: а как же дети без матери? А как же сын мой маленький без матери? А как же я без нее? Я ведь никого так сердцем в жизни не воспринял, как свою жену. Она лучше всех, она роднее всех. Я ее по запаху с закрытыми глазами из тысячи найду».
«Я прошу тебя, Танечка, — продолжает Муханкин, — не верить надуманным фантазиям тех людей, кто тебе обо мне наговорил много гадостей и превратил меня в своих выдумках в монстра какого-то. Это не так. Следствие разберется, и разберутся психиатры… Но не волнуйся — изнасилованных в моем деле нет. То, что много людей убил, — это факт и ни для кого не секрет»…
— Амурхан Хадрисович, а как вам пришла идея предложить Муханкину вести дневники?
Страница 2 из 3
