Стряхнув с черного пальто кристаллики первого снега, я, продравшись через толпу, утонул в мрачном зеве вечно бодрствующего метро. В спину полетели несколько недовольных выкриков, но я не обратил внимания. Для меня все они виделись лишь серой водянистой массой, способной утащить тебя на самое дно, если ты на секунду замешкаешь и, остановившись, прислушаешься к их бесконечным стенаниям…
Добавить в моё избранное
27 мин, 55 сек 5338
— Давно здесь живете? — поинтересовался я.
— Всю жизнь, — лаконично ответил художник.
Выглядел он очень опрятно; одет неброско, как и подобало истинному служителю искусства: матерчатая крутка, вельветовые брюки и главный атрибут — темно-красный шарф. Короткая прическа, волосы с заметной сединой и аккуратная бородка в стиле Генриха IV— хотя сейчас об этом вряд ли кто помнил.
Дверь распахнулась сама, словно по беззвучной команде хозяина, не такого уж и скромного жилища. Прихожая показалась мне излишне широкой, схожей с добротными английскими квартирами. Потолки высокие, а зал вызвал еще большее удивление и одновременное восхищение. Настоящая мастерская неудержимого фанатика своего дела. Я и раньше встречал подобных гениев, чей неудержимый нрав губил их так и не дав насладиться всемирной славой. Стены были увешаны картинами, набросками и как мне показалось, настоящими шедеврами.
Осторожно остановившись у ряда листков, небрежно прикрепленных старыми металлическими кнопками, я только сейчас заметил, что все портреты имели сходство. На стандартном листе был изображен человек: мужчина, женщина, старик, ребенок. Достаточно выразительно, едва ли не фотографический снимок, а вот остальная толпа людей являла собой всего-навсего серую размытую массу, выполненную графитовым карандашом, будто случайный прохожий пребывал в густой дымке. Тысяча лиц смотрели на меня со стен, с некой завистью, неспособной освободиться от рисованных оков.
— Вам интересно? — кроткий, словно шелест травы голос, раздался у самого уха.
Я, беззвучно кивнул, продолжив изучать необычное искусство. Лица людей, с одной стороны, были необычайно схожи, имея одинаковое положение тело, взволнованность образа, но существовало в этом многообразии, что-то большее, нежели ничем непримечательная изюминка, неуловимая обычным глазом.
Я долгое время топтался на одном месте. Художник терпеливо ждал, то и дело одобрительно улыбаясь. Я не видел этого, но чувствовал всем нутром, что он рад благодарному зрителю, решившему посетить его тайную галерею.
— В них есть что-то особенное. Неуловимое… Что-то, что я никак не могу понять, но…
— Они все бессмертны, — величественно произнес художник, сценически возведя руку вверх, словно собирался изобразить шикарный поклон.
Резко обернувшись, я едва удержался на ногах — настолько меня поразил его безобидный ответ.
— Как вы сказали?!
— Бессмертны, — ничего не подозревая, ответил художник, и словно оправдываясь, принялся объяснять: — Все эти люди исключительны. Можно сказать — совершенны… И пускай они не подходят под привычные эталоны, для меня они боги. — Его рука указала на глубокое кресло, застывшее посредине студии. — Прошу присаживайтесь…
Я повиновался, а художник продолжил говорить:
— Понимаете. Возможно, вам известно, что в древние времена у скульптуры и искусства не было своей музы. Тех, кто умел искусно отображать мир на бумаге, или при помощи глины — называли простыми ремесленниками… А я, всегда хотел иной признательности.
Художник говорил сбивчиво, обрывая фразы, задумчиво теребя рукава своей куртки, и пристально следил за моей реакцией.
— И вам удалось? — не став дослушивать бесконечные философские умозаключения о невероятной силе искусства, я оборвал его своим вопросом.
Глаза художника странно блеснули, он замолчал, а затем медленно развел руки в стороны, и описал круг, очертив свои совершенные картины.
— Все они — мое детище. Мои бессмертные создания, которые насыщают мир своими совершенными образами!
Наши взгляды встретились и сцепились намертво.
Я ощутил в его словах нотки наслаждения, которые не возможно было скрыть.
— Вы говорите о них, как о живых?
Художник кивнул и на его глазах, я мог поклясться — выступили слезы.
В тот миг мой взгляд приковал один из портретов. Я приблизился, щурясь, внимательно рассмотрел знакомые черты. Передо мной, будто живой, распоров вуаль ускользающего времени, стоял юный циркач, второй раз за сегодняшний день, посетивший мою память.
Палец, уткнувшись в портрет юноши, осторожно коснулся старого холста, и я ощутил дрожащий огонек дыхания. Картина была живой. Я будто коснулся человеческой кожи, и рисунок отозвался протяжным вздохом, донеся до моего слуха еле уловимый шепот.
— Кто это? — произнес я и не узнал своего голоса; он содрогался и казался чужим.
— Один из моих детей, — спокойно ответил художник.
Я не верил ему. Это не могло быть правдой. Рисунок, мои воспоминания, ощущения чего-то родного — странное сочетание для одинокого человека, уже давно лишившегося всякой надежды.
Я еще раз углубился в своем прошлом и, копаясь в обрывках воспоминаний не смог обнаружить лиц своих родителей, братьев, сестер. Их словно и не существовало в моей многовековой жизни.
— Ты помнишь его?
— Всю жизнь, — лаконично ответил художник.
Выглядел он очень опрятно; одет неброско, как и подобало истинному служителю искусства: матерчатая крутка, вельветовые брюки и главный атрибут — темно-красный шарф. Короткая прическа, волосы с заметной сединой и аккуратная бородка в стиле Генриха IV— хотя сейчас об этом вряд ли кто помнил.
Дверь распахнулась сама, словно по беззвучной команде хозяина, не такого уж и скромного жилища. Прихожая показалась мне излишне широкой, схожей с добротными английскими квартирами. Потолки высокие, а зал вызвал еще большее удивление и одновременное восхищение. Настоящая мастерская неудержимого фанатика своего дела. Я и раньше встречал подобных гениев, чей неудержимый нрав губил их так и не дав насладиться всемирной славой. Стены были увешаны картинами, набросками и как мне показалось, настоящими шедеврами.
Осторожно остановившись у ряда листков, небрежно прикрепленных старыми металлическими кнопками, я только сейчас заметил, что все портреты имели сходство. На стандартном листе был изображен человек: мужчина, женщина, старик, ребенок. Достаточно выразительно, едва ли не фотографический снимок, а вот остальная толпа людей являла собой всего-навсего серую размытую массу, выполненную графитовым карандашом, будто случайный прохожий пребывал в густой дымке. Тысяча лиц смотрели на меня со стен, с некой завистью, неспособной освободиться от рисованных оков.
— Вам интересно? — кроткий, словно шелест травы голос, раздался у самого уха.
Я, беззвучно кивнул, продолжив изучать необычное искусство. Лица людей, с одной стороны, были необычайно схожи, имея одинаковое положение тело, взволнованность образа, но существовало в этом многообразии, что-то большее, нежели ничем непримечательная изюминка, неуловимая обычным глазом.
Я долгое время топтался на одном месте. Художник терпеливо ждал, то и дело одобрительно улыбаясь. Я не видел этого, но чувствовал всем нутром, что он рад благодарному зрителю, решившему посетить его тайную галерею.
— В них есть что-то особенное. Неуловимое… Что-то, что я никак не могу понять, но…
— Они все бессмертны, — величественно произнес художник, сценически возведя руку вверх, словно собирался изобразить шикарный поклон.
Резко обернувшись, я едва удержался на ногах — настолько меня поразил его безобидный ответ.
— Как вы сказали?!
— Бессмертны, — ничего не подозревая, ответил художник, и словно оправдываясь, принялся объяснять: — Все эти люди исключительны. Можно сказать — совершенны… И пускай они не подходят под привычные эталоны, для меня они боги. — Его рука указала на глубокое кресло, застывшее посредине студии. — Прошу присаживайтесь…
Я повиновался, а художник продолжил говорить:
— Понимаете. Возможно, вам известно, что в древние времена у скульптуры и искусства не было своей музы. Тех, кто умел искусно отображать мир на бумаге, или при помощи глины — называли простыми ремесленниками… А я, всегда хотел иной признательности.
Художник говорил сбивчиво, обрывая фразы, задумчиво теребя рукава своей куртки, и пристально следил за моей реакцией.
— И вам удалось? — не став дослушивать бесконечные философские умозаключения о невероятной силе искусства, я оборвал его своим вопросом.
Глаза художника странно блеснули, он замолчал, а затем медленно развел руки в стороны, и описал круг, очертив свои совершенные картины.
— Все они — мое детище. Мои бессмертные создания, которые насыщают мир своими совершенными образами!
Наши взгляды встретились и сцепились намертво.
Я ощутил в его словах нотки наслаждения, которые не возможно было скрыть.
— Вы говорите о них, как о живых?
Художник кивнул и на его глазах, я мог поклясться — выступили слезы.
В тот миг мой взгляд приковал один из портретов. Я приблизился, щурясь, внимательно рассмотрел знакомые черты. Передо мной, будто живой, распоров вуаль ускользающего времени, стоял юный циркач, второй раз за сегодняшний день, посетивший мою память.
Палец, уткнувшись в портрет юноши, осторожно коснулся старого холста, и я ощутил дрожащий огонек дыхания. Картина была живой. Я будто коснулся человеческой кожи, и рисунок отозвался протяжным вздохом, донеся до моего слуха еле уловимый шепот.
— Кто это? — произнес я и не узнал своего голоса; он содрогался и казался чужим.
— Один из моих детей, — спокойно ответил художник.
Я не верил ему. Это не могло быть правдой. Рисунок, мои воспоминания, ощущения чего-то родного — странное сочетание для одинокого человека, уже давно лишившегося всякой надежды.
Я еще раз углубился в своем прошлом и, копаясь в обрывках воспоминаний не смог обнаружить лиц своих родителей, братьев, сестер. Их словно и не существовало в моей многовековой жизни.
— Ты помнишь его?
Страница 7 из 8
