Вы с ума сошли. Весь вечер мы ждали событий. Мы дождались. Она пришла к нам — тихая избавительница. Александр Блок «Балаганчик»...
Добавить в моё избранное
29 мин, 39 сек 13204
PT Barnum said it so long ago
There«s one born every minute, don» t you know
Some make us laugh, some make us cry
These clowns only gonna make you die
The Dickies
Холодная донская весна бьет в лицо мелкой моросью стылого дождя, ноздри и глотку забивает вязкий дым ближнего пожарища. Мы отступаем верхами по разбитой ухабистой дороге, так густо засыпанной буреломом, что кажется, будто целая ватага соловьев-разбойников недавно погуляла тут. С берега ползут языки сизого дыма, взводные на разные голоса горланят «под ноги!» Качаясь в седле, поддергивая повод и тупо глядя на дорогу между торчком стоящими ушами Виспы, я думаю про снежные шапки Петровского парка, про веселый бег троек по Петербургскому шоссе, про пьяное марево«Яра», бренчание гитары и звон цыганских монист, вспоминаю, как Лещ дурным голосом подпевал завернутой в шаль черноокой красавице: «матушка, матушка, что во поле пыльно». Меня всегда раздражали и его голос и его манера вести себя на людях, и я никогда не любил то шумное, ослепляющее фальшивым блеском место, мне было плохо в нем, и мысли мои были тогда тяжелы. Но как дорого я дал бы теперь, чтобы вернуться в ту ночь, без оглядки бежать туда, обманув беспощадное время…
— Змей, гляди, — простужено хрипит Лещ, будто прочитав мои мысли.
Он качается в седле своей Егозы справа от меня. Подтягивая повод, указывает на развилку дороги впереди.
Там стоит, кренясь на правый борт, высокий пестрый фургон.
— Гляди, Петрушка!
Перед фургоном сидит рыжий худощавый человек в клетчатом балахоне, в шутовской шапке с тусклыми колокольчиками. Курит папиросу, пряча в ладонь от ветра и дождевой мороси.
Ротмистр (папаха набекрень, русый чуб набок, косматая бурка черными крыльями) отделяется от строя, минуя подводы в голове колонны, минуя тяжелый от дождя, скалящийся черепами черный штандарт, рысью скачет к развилке.
Придерживая танцующего буланого, с интересом осматривает фургон и его владельца.
— Марафетчик-то наш, — смеется Лещ. — Того гляди примет Петрушку за большевика, порубает шашкой в колбасу!
Ловлю шальной оловянный взгляд ротмистра, тот машет мне рукой, подзывая.
— Лещ, прими взвод, — я сплевываю на сторону, даю Виспе повода, отделяясь от колонны, скачу к фургону.
— По-од ноги! — простужено хрипит Лещ за спиной.
«Петрушка» курит, спокойно глядя на ротмистра снизу вверх. Ротмистр изучает его, нарочито прямо держась в седле. На его лице отражаются сложные мимические усилия, выдающие человека, изо всех сил старающегося казаться трезвым.
— Ни черта не понимаю, — говорит он стеклянным голосом. — Чего этот басурман талдычит, Змей?
Я завожу разговор. Выясняется, что Петрушка — никакой не Петрушка, а вовсе Арлекин. Изъясняется на английском, со странным акцентом.
Перевожу ротмистру: они бродячие цирковые артисты, бежали от красных, застряли, да еще нарвались на бандитов, потеряли лошадей…
— Врет небось, — зевает ротмистр, и тут лицо его озаряется внутренним светом. — Ох ты, еперное ты решето! Ты смотри, а!
Из фургона выбираются приятели нашего Арлекина.
Что за притча! Здесь и карлик в полосатом колпаке, и мрачный верзила с идиотическим выражением, и слепая старуха в шалях, и человек с безбровым чешуйчатым лицом рептилии, и мальчишка в мундирчике с галунами, весь заросший шерстью, похожий на обезьянку.
Все они обступают нас, принимаются горячо объяснять что-то, упрашивают взять их с собой, оказать милость, не дать пропасть и прочее.
Единственный человек, остающийся внутри фургона — женщина, закутанная в темный балахон. Я ловлю ее взгляд. От него мне становится не по себе.
На дне ее громадных глаз тлеет лихорадочный огонь, в них что-то пронзительное, жадное, липкое. И в то же время — холодное, равнодушное, презрительное. Кажется, она больна. Привалившись спиной к стенке фургона, смотрит, прикрыв глаза пушистыми ресницами. Влажные русые пряди спадают на лоб из-под темного капюшона, кожа бледна, как мрамор.
Я отворачиваюсь, ловлю ревнивый взгляд Арлекина.
Ротмистр, опасно покачнувшись в седле, лезет рукой под бурку. Цирковая братия невольно подается назад.
Он решил угостить паренька шоколадкой. Свесившись из седла, механически двигая рукой, гладит его по буйной растительности на затылке, говорит мне:
— Возьми у Соболя лошадей… Пособим артистам, а? Али мы нелюди? Али не мы последние богатыри землицы русской, язви в корень, березки достославные! Небось, мы не большевики какие-нибудь, колдобить их в свербило гуслями гребаного Садко-певуна, мать…
После злоупотреблений порошком для полоскания рта при зубных болях, коего у ротмистра в обозе несколько саквояжей под охраной денщика, периоды мрачного оцепенения сменяются у него приступами лихорадочного красноречия.
There«s one born every minute, don» t you know
Some make us laugh, some make us cry
These clowns only gonna make you die
The Dickies
Холодная донская весна бьет в лицо мелкой моросью стылого дождя, ноздри и глотку забивает вязкий дым ближнего пожарища. Мы отступаем верхами по разбитой ухабистой дороге, так густо засыпанной буреломом, что кажется, будто целая ватага соловьев-разбойников недавно погуляла тут. С берега ползут языки сизого дыма, взводные на разные голоса горланят «под ноги!» Качаясь в седле, поддергивая повод и тупо глядя на дорогу между торчком стоящими ушами Виспы, я думаю про снежные шапки Петровского парка, про веселый бег троек по Петербургскому шоссе, про пьяное марево«Яра», бренчание гитары и звон цыганских монист, вспоминаю, как Лещ дурным голосом подпевал завернутой в шаль черноокой красавице: «матушка, матушка, что во поле пыльно». Меня всегда раздражали и его голос и его манера вести себя на людях, и я никогда не любил то шумное, ослепляющее фальшивым блеском место, мне было плохо в нем, и мысли мои были тогда тяжелы. Но как дорого я дал бы теперь, чтобы вернуться в ту ночь, без оглядки бежать туда, обманув беспощадное время…
— Змей, гляди, — простужено хрипит Лещ, будто прочитав мои мысли.
Он качается в седле своей Егозы справа от меня. Подтягивая повод, указывает на развилку дороги впереди.
Там стоит, кренясь на правый борт, высокий пестрый фургон.
— Гляди, Петрушка!
Перед фургоном сидит рыжий худощавый человек в клетчатом балахоне, в шутовской шапке с тусклыми колокольчиками. Курит папиросу, пряча в ладонь от ветра и дождевой мороси.
Ротмистр (папаха набекрень, русый чуб набок, косматая бурка черными крыльями) отделяется от строя, минуя подводы в голове колонны, минуя тяжелый от дождя, скалящийся черепами черный штандарт, рысью скачет к развилке.
Придерживая танцующего буланого, с интересом осматривает фургон и его владельца.
— Марафетчик-то наш, — смеется Лещ. — Того гляди примет Петрушку за большевика, порубает шашкой в колбасу!
Ловлю шальной оловянный взгляд ротмистра, тот машет мне рукой, подзывая.
— Лещ, прими взвод, — я сплевываю на сторону, даю Виспе повода, отделяясь от колонны, скачу к фургону.
— По-од ноги! — простужено хрипит Лещ за спиной.
«Петрушка» курит, спокойно глядя на ротмистра снизу вверх. Ротмистр изучает его, нарочито прямо держась в седле. На его лице отражаются сложные мимические усилия, выдающие человека, изо всех сил старающегося казаться трезвым.
— Ни черта не понимаю, — говорит он стеклянным голосом. — Чего этот басурман талдычит, Змей?
Я завожу разговор. Выясняется, что Петрушка — никакой не Петрушка, а вовсе Арлекин. Изъясняется на английском, со странным акцентом.
Перевожу ротмистру: они бродячие цирковые артисты, бежали от красных, застряли, да еще нарвались на бандитов, потеряли лошадей…
— Врет небось, — зевает ротмистр, и тут лицо его озаряется внутренним светом. — Ох ты, еперное ты решето! Ты смотри, а!
Из фургона выбираются приятели нашего Арлекина.
Что за притча! Здесь и карлик в полосатом колпаке, и мрачный верзила с идиотическим выражением, и слепая старуха в шалях, и человек с безбровым чешуйчатым лицом рептилии, и мальчишка в мундирчике с галунами, весь заросший шерстью, похожий на обезьянку.
Все они обступают нас, принимаются горячо объяснять что-то, упрашивают взять их с собой, оказать милость, не дать пропасть и прочее.
Единственный человек, остающийся внутри фургона — женщина, закутанная в темный балахон. Я ловлю ее взгляд. От него мне становится не по себе.
На дне ее громадных глаз тлеет лихорадочный огонь, в них что-то пронзительное, жадное, липкое. И в то же время — холодное, равнодушное, презрительное. Кажется, она больна. Привалившись спиной к стенке фургона, смотрит, прикрыв глаза пушистыми ресницами. Влажные русые пряди спадают на лоб из-под темного капюшона, кожа бледна, как мрамор.
Я отворачиваюсь, ловлю ревнивый взгляд Арлекина.
Ротмистр, опасно покачнувшись в седле, лезет рукой под бурку. Цирковая братия невольно подается назад.
Он решил угостить паренька шоколадкой. Свесившись из седла, механически двигая рукой, гладит его по буйной растительности на затылке, говорит мне:
— Возьми у Соболя лошадей… Пособим артистам, а? Али мы нелюди? Али не мы последние богатыри землицы русской, язви в корень, березки достославные! Небось, мы не большевики какие-нибудь, колдобить их в свербило гуслями гребаного Садко-певуна, мать…
После злоупотреблений порошком для полоскания рта при зубных болях, коего у ротмистра в обозе несколько саквояжей под охраной денщика, периоды мрачного оцепенения сменяются у него приступами лихорадочного красноречия.
Страница 1 из 9
