Мир — опасное место, если ты знаешь слишком мало. Патрик Несс, «Поступь Хаоса». От удара тяжелой кроватной ножкой Страж рухнул лицом вперед, и Образ, выпав из его рук, раскололся пополам.
Добавить в моё избранное
32 мин, 7 сек 3503
Падая, старый клирик понял, что сгорает заживо…
… Но нет. О дальнейшей судьбе города он узнал уже очнувшись, сидя в казематах, на месте тех, кого так долго охранял, от других заключенных замка. Город пал в один день. Отлавливая Стражей, они даже позабыли, как их много теперь сидит за решеткой — и вот жители города оказались в меньшинстве. Не ожидавшее нападения духовенство, видя в Стражах недостаточно буйных еретиков, веря в неповоротливый суд и тюремные замки, не привело в действие варварские законы прошлого, — и теперь последние люди, не одержимые ересью, сами очутились в клетках.
Такою оказалась слабость Белоснежной церкви.
… До кельи Стражей оставалось несколько шагов. Вытянув одну руку вперед, а в другой сжимая ножку от кровати, Джонас тихо, насколько позволял его возраст, крался к проему на цыпочках.
Хрустнуло колено. Громко, просто оглушительно прозвучал звук в монотонном бормотании Стражей. Бормотание прервалось. Джонас сжался за дверью, дыхание осеклось на половине. До боли сжав в руках чугунную ножку, стоял он у самой двери, не решаясь пошевелиться.
Он отлично знал, что делают Стражи с теми, кто пытается бежать. Сначала он даже удивлялся, почему они не стерегут своих новых узников. Затем пришло понимание. Это была игра, в которую очень сложно выиграть: всякий вызов, всякая провокация, любое проявление физического неповиновения каралось Подвалами. А из Подвалов можно было вернуться только один раз — и зачастую в таком виде, который наводил ужас на остальных. Это было предупреждением, и второго не бывало никогда. А Стражи могли многое. Те, кто вернулся из Подвалов, сообщали вещи, в которые было сложно поверить. Говорилось, в том числе, о том, как Стражи могут жечь людей заживо, а потом возвращать из мертвых. В это Джонас охотно верил. Это воспоминание долго не давало ему уснуть. А после пленения говорить он начал только спустя неделю.
Молодой еще монах, сидевший в соседней камере, сверкая косящими в разные стороны глазами, ночью после наказания поведал ему другую историю. Виделось ему, что сегодня в Подвалах на него спустили огромную рыжую собаку, которая полчаса кряду рвала его на части, а Стражи собрались на балконе у входа, как на собачьих боях, и смеялись, и бросали камни, и улюлюкали на своем невнятном наречии. А когда он уже терял сознание от боли, один из Стражей спустился к нему, и, оттащив собаку, смел истерзанные внутренности в угол большой грязной метлой. Да, он готов поклясться, что видел это собственными глазами! Этот монах провинился тем, что при всех отказался от своей порции одурманенной похлебки и расплескал ее по полу так, чтобы все соседи видели… Неизвестно, говорили ли рядовые Стражи на человеческом языке, но они прекрасно все понимали. Это было его первое и последнее предупреждение. Еще один проступок — и в келью он больше никогда не вернется.
Не лучше были и беседы в главном зале. Раз в день в одну из камер, никто заранее не знал в какую именно, заходили двое особо крупных Стражей, молча хватали первого, кто подвернется им под руку, и вели вниз, в общий зал для церемоний, место, где Клаус Почтенный раньше произносил свои речи. Настоятель сидел там и теперь. Вернее, то, что от него осталось — ссохшееся лицо без какого-либо осмысленного выражения, утонувшее в белой хламиде, создающей общий объем, но не ощущение присутствия тела. Один за огромным столом, ни капли движения, руки всегда погружены в Грязный Образ. Теперь он был агентом Стражей и вел допросы. По другую сторону стола сажали пленника.
Все когда-то бывает в первый раз, и было дело, Джонас тоже попал к нему впервые. Его вбросили в зал, протащили волочащимися ногами по каменному полу и толчком усадили за стол.
Он узнал настоятеля, но прекрасно помнил, что с ним случилось, а потому не поприветствовал его. Существо его было слишком подавлено, чтобы думать о чем-то, кроме ожидания.
Сначала было тихо. А затем ему послышался голос. Голос, казалось, исходил из фигуры, сидевшей перед ним, что было странно, потому что губы старца не шевелились.
— Кто ты? — спросил голос.
Джонас назвал себя.
— Это не ты, — ответило существо. — Настоящий клирик умер за стенами много дней назад. Здесь ты уже один из нас, нравится тебе это или нет.
Джонас собрался задать вопрос, но обнаружил, что тоже не может шевелить губами. Однако его собеседник, похоже, уловил саму мысль его, потому что в голове тут же прозвучал ответ.
— Это не так. Твоей церкви уже нет. Город поглощен.
«Столица», — подумал Джонас.
— Столица не узнает. С ней работают другие. Почты — нет. Гонцов — нет. Вы — наши.
«Не верю».
— В этом нет нужды. Вера не имеет смысла. Ты видишь, спасать вас никто не спешит.
Джонас ничего не ответил.
— Я мог бы тебя убить. Ты же знаешь, это очень просто. Но ты должен сказать мне сам.
«Сказать что?»
— Кто ты?
… Но нет. О дальнейшей судьбе города он узнал уже очнувшись, сидя в казематах, на месте тех, кого так долго охранял, от других заключенных замка. Город пал в один день. Отлавливая Стражей, они даже позабыли, как их много теперь сидит за решеткой — и вот жители города оказались в меньшинстве. Не ожидавшее нападения духовенство, видя в Стражах недостаточно буйных еретиков, веря в неповоротливый суд и тюремные замки, не привело в действие варварские законы прошлого, — и теперь последние люди, не одержимые ересью, сами очутились в клетках.
Такою оказалась слабость Белоснежной церкви.
… До кельи Стражей оставалось несколько шагов. Вытянув одну руку вперед, а в другой сжимая ножку от кровати, Джонас тихо, насколько позволял его возраст, крался к проему на цыпочках.
Хрустнуло колено. Громко, просто оглушительно прозвучал звук в монотонном бормотании Стражей. Бормотание прервалось. Джонас сжался за дверью, дыхание осеклось на половине. До боли сжав в руках чугунную ножку, стоял он у самой двери, не решаясь пошевелиться.
Он отлично знал, что делают Стражи с теми, кто пытается бежать. Сначала он даже удивлялся, почему они не стерегут своих новых узников. Затем пришло понимание. Это была игра, в которую очень сложно выиграть: всякий вызов, всякая провокация, любое проявление физического неповиновения каралось Подвалами. А из Подвалов можно было вернуться только один раз — и зачастую в таком виде, который наводил ужас на остальных. Это было предупреждением, и второго не бывало никогда. А Стражи могли многое. Те, кто вернулся из Подвалов, сообщали вещи, в которые было сложно поверить. Говорилось, в том числе, о том, как Стражи могут жечь людей заживо, а потом возвращать из мертвых. В это Джонас охотно верил. Это воспоминание долго не давало ему уснуть. А после пленения говорить он начал только спустя неделю.
Молодой еще монах, сидевший в соседней камере, сверкая косящими в разные стороны глазами, ночью после наказания поведал ему другую историю. Виделось ему, что сегодня в Подвалах на него спустили огромную рыжую собаку, которая полчаса кряду рвала его на части, а Стражи собрались на балконе у входа, как на собачьих боях, и смеялись, и бросали камни, и улюлюкали на своем невнятном наречии. А когда он уже терял сознание от боли, один из Стражей спустился к нему, и, оттащив собаку, смел истерзанные внутренности в угол большой грязной метлой. Да, он готов поклясться, что видел это собственными глазами! Этот монах провинился тем, что при всех отказался от своей порции одурманенной похлебки и расплескал ее по полу так, чтобы все соседи видели… Неизвестно, говорили ли рядовые Стражи на человеческом языке, но они прекрасно все понимали. Это было его первое и последнее предупреждение. Еще один проступок — и в келью он больше никогда не вернется.
Не лучше были и беседы в главном зале. Раз в день в одну из камер, никто заранее не знал в какую именно, заходили двое особо крупных Стражей, молча хватали первого, кто подвернется им под руку, и вели вниз, в общий зал для церемоний, место, где Клаус Почтенный раньше произносил свои речи. Настоятель сидел там и теперь. Вернее, то, что от него осталось — ссохшееся лицо без какого-либо осмысленного выражения, утонувшее в белой хламиде, создающей общий объем, но не ощущение присутствия тела. Один за огромным столом, ни капли движения, руки всегда погружены в Грязный Образ. Теперь он был агентом Стражей и вел допросы. По другую сторону стола сажали пленника.
Все когда-то бывает в первый раз, и было дело, Джонас тоже попал к нему впервые. Его вбросили в зал, протащили волочащимися ногами по каменному полу и толчком усадили за стол.
Он узнал настоятеля, но прекрасно помнил, что с ним случилось, а потому не поприветствовал его. Существо его было слишком подавлено, чтобы думать о чем-то, кроме ожидания.
Сначала было тихо. А затем ему послышался голос. Голос, казалось, исходил из фигуры, сидевшей перед ним, что было странно, потому что губы старца не шевелились.
— Кто ты? — спросил голос.
Джонас назвал себя.
— Это не ты, — ответило существо. — Настоящий клирик умер за стенами много дней назад. Здесь ты уже один из нас, нравится тебе это или нет.
Джонас собрался задать вопрос, но обнаружил, что тоже не может шевелить губами. Однако его собеседник, похоже, уловил саму мысль его, потому что в голове тут же прозвучал ответ.
— Это не так. Твоей церкви уже нет. Город поглощен.
«Столица», — подумал Джонас.
— Столица не узнает. С ней работают другие. Почты — нет. Гонцов — нет. Вы — наши.
«Не верю».
— В этом нет нужды. Вера не имеет смысла. Ты видишь, спасать вас никто не спешит.
Джонас ничего не ответил.
— Я мог бы тебя убить. Ты же знаешь, это очень просто. Но ты должен сказать мне сам.
«Сказать что?»
— Кто ты?
Страница 4 из 9
