— Нет, я никогда еще не видал таких красивых девочек! — доносится из прихожей восхищенный возглас. Короткий деловитый перестук армейских ботинок по древнему коридорному паркету, и на пороге комнаты, вынырнув из зимней вечерней тьмы обесточенной квартиры, рисуется Орел — наперекор крещенскому холоду нараспашку черная рубашка, на руках — слабо отбивающийся ребенок…
Добавить в моё избранное
39 мин, 51 сек 18135
Да похуй, собственно, разве что в последнем случае мне скоро все станет лень.
Руд, презрев пепельницу, гасит окурок в собственной чашке.
— Хм, — глядя на нее скучающе, начинает он. — Ну, пить-то ты, значит, пьешь. Курить, допустим, куришь. А с остальными развлечениями у тебя какие, интересно, отношения?
— Это с какими это — с другими? — недопоняв, уточняет она игриво и получает в ответ усмешку исключительно вежливую.
— Ну, скажем…
Я отхлебываю из горла еще и еще; винище застревает в глотке. На столе появляется до боли в кончиках пальцев родное белобумажное оригами — чек; в следующий раз он попадается на глаза развернутым, а потом я замечаю, что Руд уже греет ложку над свежеразожженной свечой, а заинтересовавшаяся потаскуха молчит, едва заметно поерзывая на стуле, а после до меня доходит, что вина в бутылке — на дне, Ричмонда осталось полпачки, сам же я непотребно пьян и ни о чем не думаю, кроме как о горячей ванне в свете вот этой вот свечи, чтобы там, перегнувшись через борт, с комфортом поблевывать в унитаз и мечтать о несбыточном. Она закатывает рукав узорчатой кофточки, лязгает пряжка его ремня — на самом деле у меня на этот звук условный рефлекс, так что приходится на время спрятать взгляд, а потом кожаная лента уже у нее в зубах, а струна — в оборотке, чтоб не так заметна точка, и пластиковый поршень плавно загоняет контрольно-розоватый препарат в кровь, там не очень много, куда меньше чем обычно, она же чистая, хоть и не впервой, пьяная, плюс экономия — хороший и бесплатный героин бывает только на экспертизе — и Руд недовольно косится, разливая по рюмкам остатки портвейна.
— Э-эй, а вы чего не? — смазанно вопрошает подопытная; он даже не удостаивает ее ответом.
— А знаешь, кто первый придумал дразнить тебя Белоснежкой? — любопытствует он, поглядывая на девицу — та вроде балдеет, зеленовато-желтая в двойном свете лампы и незагашенной свечи.
— Кто, ты?
— Нет.
— Ну, Волков тогда.
— Да нет уж, Сью, — через стол глядит с торжеством. — Это не Волков придумал. Это ты сам придумал.
Это смешно.
— Да ну, — он почти наверняка выдумывает, я же, кажется, все-таки не даун. Хотя как раз это убеждение, скорее всего, весьма субъективно.
— Честно. У меня в дневнике бумажном записано, я недавно нашел, — говорит он и улыбается; любой жест в мой адрес волнует чересчур сильно, но приоритет, выставленный подобного рода деталям, в системе слишком высок и мною быть снижен не может — у пользователя недостаточно прав для этого действия.
— Ах, значит, ты судовой журнал ведешь, как педагоги в учреждениях по взращению детей-дебилов, — вывожу я; он фыркает и качает головой.
— Это журнал про особо одаренных. Там есть еще двухлетней давности запись о том, как ты бегал по зданию и орал: «Белоснежка! Белоснежка!», ни к кому при этом не обращаясь.
Еще немного — и от смеха меня стошнит прямо на стол.
— Это тебе в кошмаре, небось, приснилось, вот и плетешь черт-те что…
— Да нет, — настаивает Руд; телка всхрапывает, перебивая, но он невозмутимо продолжает. — Это у тебя от кокаина тогда были первые признаки аутомоносексуализма. Того самого, который ты до сих пор так яростно и бессмысленно отрицаешь. Как и многое другое, впрочем.
Тоже верно. Он просит еще кофе; отметив краем глаза, что разряжается и понемногу гаснет, зеленея, лампа, отшатываюсь к плите. От совокупности спиртного, голода, холода и жара прилично качает; за спиной грюкает стул, как когда-то, и я не оборачиваюсь — полковник подходит к мойке ополоснуть кофейные чашки. Отсыревшие спички отказываются повиноваться — всему виной красивые, но старые резные оконные рамы, снег забивается в щели, и влажность в доме от этого еще больше, чем от нечиненной крыши. Он ставит мокрую посуду на сушилку как раз тогда, когда я достаю из шкафа сухую; кое-как насыпаю ему крохких гранул кофе и сахару, а новую порцию опрокидываю из ложки на стол, когда он порывисто, резко обнимает меня сзади за плечи. Эффект не заставляет себя долго ждать; как по мановению волшебной палочки; закрывая глаза, когда он зарывается носом в мои волосы, я неожиданно вспоминаю давний, запавший в душу телефонный разговор с другом, который тогда только уехал в другой город на заработки и не замедлил там по этому случаю влюбиться до беспамятства и взаимно в какую-то малознакомую сотрудницу. «И как поживаете?» — спросил я.«Поживаем охуенно!» — бурно-радостно похвастал он. Мне всегда было довольно неясно, что обычно происходит со влюбленными людьми от момента встречи до расставания или свадьбы, в смысле, чем они занимаются, о чем говорят, как проводят время — не могут же они все время выполнять традиционную культурную программу для влюбленных — и поэтому позволил себе полюбопытствовать, что же они делают в свободное от работы время.«Ебемся», — коротко ответил он, а когда я уточнил — и все?
Руд, презрев пепельницу, гасит окурок в собственной чашке.
— Хм, — глядя на нее скучающе, начинает он. — Ну, пить-то ты, значит, пьешь. Курить, допустим, куришь. А с остальными развлечениями у тебя какие, интересно, отношения?
— Это с какими это — с другими? — недопоняв, уточняет она игриво и получает в ответ усмешку исключительно вежливую.
— Ну, скажем…
Я отхлебываю из горла еще и еще; винище застревает в глотке. На столе появляется до боли в кончиках пальцев родное белобумажное оригами — чек; в следующий раз он попадается на глаза развернутым, а потом я замечаю, что Руд уже греет ложку над свежеразожженной свечой, а заинтересовавшаяся потаскуха молчит, едва заметно поерзывая на стуле, а после до меня доходит, что вина в бутылке — на дне, Ричмонда осталось полпачки, сам же я непотребно пьян и ни о чем не думаю, кроме как о горячей ванне в свете вот этой вот свечи, чтобы там, перегнувшись через борт, с комфортом поблевывать в унитаз и мечтать о несбыточном. Она закатывает рукав узорчатой кофточки, лязгает пряжка его ремня — на самом деле у меня на этот звук условный рефлекс, так что приходится на время спрятать взгляд, а потом кожаная лента уже у нее в зубах, а струна — в оборотке, чтоб не так заметна точка, и пластиковый поршень плавно загоняет контрольно-розоватый препарат в кровь, там не очень много, куда меньше чем обычно, она же чистая, хоть и не впервой, пьяная, плюс экономия — хороший и бесплатный героин бывает только на экспертизе — и Руд недовольно косится, разливая по рюмкам остатки портвейна.
— Э-эй, а вы чего не? — смазанно вопрошает подопытная; он даже не удостаивает ее ответом.
— А знаешь, кто первый придумал дразнить тебя Белоснежкой? — любопытствует он, поглядывая на девицу — та вроде балдеет, зеленовато-желтая в двойном свете лампы и незагашенной свечи.
— Кто, ты?
— Нет.
— Ну, Волков тогда.
— Да нет уж, Сью, — через стол глядит с торжеством. — Это не Волков придумал. Это ты сам придумал.
Это смешно.
— Да ну, — он почти наверняка выдумывает, я же, кажется, все-таки не даун. Хотя как раз это убеждение, скорее всего, весьма субъективно.
— Честно. У меня в дневнике бумажном записано, я недавно нашел, — говорит он и улыбается; любой жест в мой адрес волнует чересчур сильно, но приоритет, выставленный подобного рода деталям, в системе слишком высок и мною быть снижен не может — у пользователя недостаточно прав для этого действия.
— Ах, значит, ты судовой журнал ведешь, как педагоги в учреждениях по взращению детей-дебилов, — вывожу я; он фыркает и качает головой.
— Это журнал про особо одаренных. Там есть еще двухлетней давности запись о том, как ты бегал по зданию и орал: «Белоснежка! Белоснежка!», ни к кому при этом не обращаясь.
Еще немного — и от смеха меня стошнит прямо на стол.
— Это тебе в кошмаре, небось, приснилось, вот и плетешь черт-те что…
— Да нет, — настаивает Руд; телка всхрапывает, перебивая, но он невозмутимо продолжает. — Это у тебя от кокаина тогда были первые признаки аутомоносексуализма. Того самого, который ты до сих пор так яростно и бессмысленно отрицаешь. Как и многое другое, впрочем.
Тоже верно. Он просит еще кофе; отметив краем глаза, что разряжается и понемногу гаснет, зеленея, лампа, отшатываюсь к плите. От совокупности спиртного, голода, холода и жара прилично качает; за спиной грюкает стул, как когда-то, и я не оборачиваюсь — полковник подходит к мойке ополоснуть кофейные чашки. Отсыревшие спички отказываются повиноваться — всему виной красивые, но старые резные оконные рамы, снег забивается в щели, и влажность в доме от этого еще больше, чем от нечиненной крыши. Он ставит мокрую посуду на сушилку как раз тогда, когда я достаю из шкафа сухую; кое-как насыпаю ему крохких гранул кофе и сахару, а новую порцию опрокидываю из ложки на стол, когда он порывисто, резко обнимает меня сзади за плечи. Эффект не заставляет себя долго ждать; как по мановению волшебной палочки; закрывая глаза, когда он зарывается носом в мои волосы, я неожиданно вспоминаю давний, запавший в душу телефонный разговор с другом, который тогда только уехал в другой город на заработки и не замедлил там по этому случаю влюбиться до беспамятства и взаимно в какую-то малознакомую сотрудницу. «И как поживаете?» — спросил я.«Поживаем охуенно!» — бурно-радостно похвастал он. Мне всегда было довольно неясно, что обычно происходит со влюбленными людьми от момента встречи до расставания или свадьбы, в смысле, чем они занимаются, о чем говорят, как проводят время — не могут же они все время выполнять традиционную культурную программу для влюбленных — и поэтому позволил себе полюбопытствовать, что же они делают в свободное от работы время.«Ебемся», — коротко ответил он, а когда я уточнил — и все?
Страница 5 из 12
