Испытатель

Сумка заходила ходуном, затряслась.

Мой приятель, к которому я наведался с ворохом отмычек, — большой оригинал. Никогда не понимал его дурацкого увлечения. Я догадывался, зачем люди заводят кошек или собак, на худой конец — хомяков или попугайчиков, но любовь к мерзким тварям, от одного взгляда на которых у нормальных людей ползёт холодок между лопаток, была выше моего разумения. Немигающий взгляд, склизкая кожа… А меню? Отвратительное меню из живых зверьков, бросаемых безжалостной рукой на съедение холодному гаду.

Впрочем, кожа оказалась к моему удивлению сухой и тёплой. Ещё там, в кладовке, оборудованной под террариум, я не удержался и, плотно ухватив правой рукой в перчатке и рукавице голову змеи, кончиком пальца левой руки прикоснулся к хвосту. Он был сухой и тёплый, нагретый раскалёнными лампами, заменителями жаркого африканского солнца.

Приятель, поклонник слезливых боевиков, определённо, страдал от избытка пафоса и тщеславия. Не ужиков, полозов и черепах, нет — за бешеные деньги он добыл три адских создания: чёрную мамбу, индийскую кобру и гюрзу. Была и песчаная эфа, но та быстро сдохла. Прогремел бы какой фильм про комодорского варана, завёл бы и его. Он специально, кичась своим бесстрашием перед худосочными барышнями, держал исключительно ядовитых тварей. Приятель грезил о тайпане, однако пятиметровый монстр был ему не по карману.

Я глубоко вздохнул и предупредил:

— Ты не бойся. Сначала будет страшно, но всё кончится хорошо, потому что всегда заканчивалось хорошо. Договорились?

— Договорились, — пробормотала сбитая с толку Лина.

Осторожно открыв сумку, я вскинул очи к небу, и так, с кисейными облаками в зрачках, опустил руку внутрь. Серая молния с тёмной пастью, почуяв свободу, взметнулась вверх и, пренебрегая предложенным запястьем, впилась мне в щеку. Лина истошно закричала, а я обрадовался повороту событий. В щёку лучше, чем в ладонь. Быстрее. Потому что укушенные в голову умирают за двадцать минут, а не за час-полтора. И спасти меня невозможно, ибо сыворотка от яда чёрной мамбы должна быть введена не позже десяти минут после укуса. А бывала ли когда-нибудь эта сыворотка в городе, не видевшем гада страшнее комара?

Услышав отчаянный крик, Андрей вскочил и в два прыжка очутился на поляне с парочкой. Оба молодых человека — и сероглазый парень, и нарядная девушка — стояли на коленях и тяжело дышали. Девушка всхлипывала.

Добриков сам не осознал, что двинуло им, когда резко откинулся в сторону и со всего размаха обрушил ремень на корягу. Затем извивающуюся корягу ударил снова, и снова, и снова. Он бил, кружась и отпрыгивая, до тех пор, пока та не затихла. Осознающая часть естества его не успевала отслеживать колебания и амплитуду тела, чей разум оказывался быстрее и эффективнее разума головы. Мелькнувшую краткую мысль — змеи в парках не водятся! — бицепсы, трицепсы, квадрицепсы и напрягатели безоговорочно отвергли, выразив несогласие в том странном танце, что исполнил Андрей с ремнём в стиснутом до крови кулаке.

По сравнению с прочими опытами, нынешний поначалу показался мне пустяшным. Укус был болезненным, но не более того. Во всяком случае, он и близко не мог сравниться с тем, что я отведал в весёлом паровозике. Тяжеловато дышалось, и руки чуть немели, но точно так же я мог описать своё состояние после тяжёлой тренировки в спортзале. Всхлипывающая рядом со мной Лина всё норовила приобнять меня, но в такие минуты телесный контакт только отвлекал. Я отстранялся, мягко сбрасывая руки девушки, и вслушивался в себя.

Потряхивание, с которым я вошёл в парк, усилилось. Но потряхивало меня теперь не от предвкушения и не от нервного напряжения, а от яда. Я чувствовал, как кожа вокруг укуса разгорается, и языки пламени начинают облизывать шею и макушку. Сильнейшая слабость вынудила меня сесть на траву, а затем растянутся на мокрой земле. Рыдающая Лина выплёскивала какие-то слова, я улавливал их, но смысл безнадёжно ускользал, как ускользала от нас в дебри парка мамба. Змея почему-то возвращалась, чтобы тут же исчезнуть и тут же вернуться, и я пристально всматривался: чудится мне её возвращение или действительно она кружит по поляне.

Когда грудь моя превратилась в неподъемный бетонный панцирь, я ощутил ужас. Ни божественного света, ни существ, подносящих мне откровение, я не видел. Даже во время выстрела из охотничьего ружья мне удалось краем глаза отметить дивное сияние и наложенную поверх него улыбку. Я устремился навстречу той ласковой улыбке, твёрдо зная, что меня примут с огромной любовью, что мне поведают скрытое. К сожалению, дальше я потух, очнувшись в кровати разбитым и с адской мигренью, но воспоминания о свете и о нежной, прощающей улыбке долго грело душу.

Дурак! Идиот! Я обругал себя ещё тысячью бранных слов, едва осознал, что до самой кончины буду находиться в ясном уме, и что яд воздействует паралитически.