В помещении царил сумрак, едва разгоняемый невнятными, бордово-красными сполохами адского пламени, вырывающегося из непонятной топки с распахнутой настежь толстенной, чугунной дверцей-заслонкой. На дальней от символического входа стене блеклым желтовато-красным пятном, совсем не освещающим мрачные, черные от угольной пыли и копоти стены висела едва различимая «летучая мышь»…
Добавить в моё избранное
420 мин, 53 сек 14229
— едва заметными, можно сказать, воздушными движениями подпихивая Некту к бревенчатой стене проговорил, да что там, пропел бесенок за спиной.
— А это? — не поленилась обвести рукой неожиданную сцену, возникшую за стенами бухгалтерии, сопровождаемая лохматым агентесса.
— Ах, это… барыня-с… любила крепостных своих пороть дел не по делу… шибко так любила, — пояснил лохматенький, приноравливая свою речь к увиденной эпохе. — Да и детки её, как в возраст-то только вошли — тоже полюбили глядеть на такое… чтобы, значит, в кровь, да до смерти… ну, грешные-то, живущие которые, их сами собой наказали, матку-барыню — в монастырь, значит, грехи отмаливать, детишек тоже куда-то пристроили… да только у нас же свой суд, вот и порют теперича деточек на глазах-то матери… может, за Вечность-то и вразумят…
— Ох, ты… — только и успела произнести Некта, как бесенок ловко щелкнул кончиком хвоста по стене, открывая проход в следующий зал…
… точную копию пустынного переулка где-нибудь в Чикаго двадцатых годов, именно так представляла себе Некта этот город во времена «сухого закона», бутлегеров и становления ставшей позже знаменитой американской мафии: чугунный фонарь на углу, яркая вывеска бара над тяжелой, низенькой дверью, аккуратный, но замусоренный фантиками и папиросными окурками тротуар, и одинокая фигурка под фонарем — в короткой юбочке, черных чулках, на высоких, ломающих ноги каблуках закрытых туфель… рот в яркой, броской, кроваво-красной помаде, глаза густо обведены тенями, как у грустного кукольного Пьеро… нечто этакое — декадентское, грустно сосредоточенное, убийственно скучающее… то ли нанюхавшееся кокаина, купленного в соседней аптеке за раздвинутые перед аптекарем ножки, то ли выкурившее пару папиросок со сладко пованивающей марихуаной, привезенной бой-френдом из далекой Мексики, где, говорят, эта трава растет в каждом пеонском огороде… Откуда-то издалека доносилась невнятная меланхоличная музыка — блюз? — изредка сменяющаяся бравурными аккордами банджо…
— Ч… ш… ш… — упредил вопрос Некты бесенок смешно прижав лохматую лапку ко рту. — Только шепотком, васятельство, услышит — жизни не даст…
— И давно она так стоит? — понизив голос поинтересовалась агентесса.
— Да сколько помню, так у столба и скучает, — пояснил нечистый. — Ни друзей, ни клиентов, вообще, ни одной души вокруг… видать, при жизни уж шибко многие её окружали, не давая скучать… хотя — кто ж знает, как оно было…
Про грехи, за которые упокоившаяся душа была наказана вечным стоянием у городского столба в ожидании неизвестно чего, Некта спросить не успела, поторопившийся бесенок, видимо, уже не раз сталкивающийся с неведомой грешницей, ловко открыл кончиком хвоста двери прямо в кирпичной стене американского бара.
И в ноздри ударил запашок загнивающей стоячей воды… по самому краешку бесконечного болота, увязая в грязи, хлюпая сапогами, по щиколотку в воняющей жижице, к огромным гранитным валунам, разбросанным когда-то отступающим ледником, сейчас прикрывающим собой высоченные сосны, брели странные, толстенькие, пузатые солдаты с напряженными, покрасневшими от натуги и усталости лицами, покрытыми обильным потом. Видно было, что даже простое пешее перемещение по болоту дается толстякам нелегко, но тут из-за валунов, с хорошо оборудованных позиций, ударили пулеметные очереди, и странные солдаты один за другим стали валиться в мокрую грязь под ногами — кто с пулей в толстеньком брюшке, кто — сберегая собственную драгоценную, как бы, жизнь… истошные крики перепуганных людей, хлесткий звук пулеметной стрельбы, попытки кое-кого из приземлившихся толстяков открыть ответный огонь из старинных «калашей» с облезлыми деревянными прикладами — все смешалось в круговерти боя…
Кто-то из пузатых солдат пытался ползти вперед, прихватив за ремень окунувшийся впопыхах в болотную воду автомат, кто-то замирал на месте в бессильном и беспомощном ожидании обреченного, кто-то пятился, подобно раку, приподнявшись на четвереньки, лишь один, как успела заметить Некта, откровенно вскочил на ноги и бросился прочь от отгрызающихся пулеметным огнем валунов — до некой невидимой, судьбой обозначенной отметки, на которой и получил в жирную дряблую спину пяток пуль, раскрасивших хаки гимнастерки кровавыми пятнами…
— Генералитет, — хихикнул, удовлетворенно потирая лохматые лапки, бесенок, и Некта только сейчас сообразила, кого ей напоминают пузатые, краснолицые солдатики — еще в первой своей жизни она пару раз видела таких вот, правда, с лампасами на тщательно отутюженных денщиками брюках, с большими звездами на погонах, а бесенок, не удержавшись, гордый, будто сам, лично, все это придумал, пояснил: — Из тех-с, что солдатские души зазря губили без зазрения совести: по пьяни ли, по глупости, по трусости или незнанию… вишь, как много таких набралось…
— И надолго, — задумчиво отметила девушка с каким-то внутренним удовлетворением.
— А это? — не поленилась обвести рукой неожиданную сцену, возникшую за стенами бухгалтерии, сопровождаемая лохматым агентесса.
— Ах, это… барыня-с… любила крепостных своих пороть дел не по делу… шибко так любила, — пояснил лохматенький, приноравливая свою речь к увиденной эпохе. — Да и детки её, как в возраст-то только вошли — тоже полюбили глядеть на такое… чтобы, значит, в кровь, да до смерти… ну, грешные-то, живущие которые, их сами собой наказали, матку-барыню — в монастырь, значит, грехи отмаливать, детишек тоже куда-то пристроили… да только у нас же свой суд, вот и порют теперича деточек на глазах-то матери… может, за Вечность-то и вразумят…
— Ох, ты… — только и успела произнести Некта, как бесенок ловко щелкнул кончиком хвоста по стене, открывая проход в следующий зал…
… точную копию пустынного переулка где-нибудь в Чикаго двадцатых годов, именно так представляла себе Некта этот город во времена «сухого закона», бутлегеров и становления ставшей позже знаменитой американской мафии: чугунный фонарь на углу, яркая вывеска бара над тяжелой, низенькой дверью, аккуратный, но замусоренный фантиками и папиросными окурками тротуар, и одинокая фигурка под фонарем — в короткой юбочке, черных чулках, на высоких, ломающих ноги каблуках закрытых туфель… рот в яркой, броской, кроваво-красной помаде, глаза густо обведены тенями, как у грустного кукольного Пьеро… нечто этакое — декадентское, грустно сосредоточенное, убийственно скучающее… то ли нанюхавшееся кокаина, купленного в соседней аптеке за раздвинутые перед аптекарем ножки, то ли выкурившее пару папиросок со сладко пованивающей марихуаной, привезенной бой-френдом из далекой Мексики, где, говорят, эта трава растет в каждом пеонском огороде… Откуда-то издалека доносилась невнятная меланхоличная музыка — блюз? — изредка сменяющаяся бравурными аккордами банджо…
— Ч… ш… ш… — упредил вопрос Некты бесенок смешно прижав лохматую лапку ко рту. — Только шепотком, васятельство, услышит — жизни не даст…
— И давно она так стоит? — понизив голос поинтересовалась агентесса.
— Да сколько помню, так у столба и скучает, — пояснил нечистый. — Ни друзей, ни клиентов, вообще, ни одной души вокруг… видать, при жизни уж шибко многие её окружали, не давая скучать… хотя — кто ж знает, как оно было…
Про грехи, за которые упокоившаяся душа была наказана вечным стоянием у городского столба в ожидании неизвестно чего, Некта спросить не успела, поторопившийся бесенок, видимо, уже не раз сталкивающийся с неведомой грешницей, ловко открыл кончиком хвоста двери прямо в кирпичной стене американского бара.
И в ноздри ударил запашок загнивающей стоячей воды… по самому краешку бесконечного болота, увязая в грязи, хлюпая сапогами, по щиколотку в воняющей жижице, к огромным гранитным валунам, разбросанным когда-то отступающим ледником, сейчас прикрывающим собой высоченные сосны, брели странные, толстенькие, пузатые солдаты с напряженными, покрасневшими от натуги и усталости лицами, покрытыми обильным потом. Видно было, что даже простое пешее перемещение по болоту дается толстякам нелегко, но тут из-за валунов, с хорошо оборудованных позиций, ударили пулеметные очереди, и странные солдаты один за другим стали валиться в мокрую грязь под ногами — кто с пулей в толстеньком брюшке, кто — сберегая собственную драгоценную, как бы, жизнь… истошные крики перепуганных людей, хлесткий звук пулеметной стрельбы, попытки кое-кого из приземлившихся толстяков открыть ответный огонь из старинных «калашей» с облезлыми деревянными прикладами — все смешалось в круговерти боя…
Кто-то из пузатых солдат пытался ползти вперед, прихватив за ремень окунувшийся впопыхах в болотную воду автомат, кто-то замирал на месте в бессильном и беспомощном ожидании обреченного, кто-то пятился, подобно раку, приподнявшись на четвереньки, лишь один, как успела заметить Некта, откровенно вскочил на ноги и бросился прочь от отгрызающихся пулеметным огнем валунов — до некой невидимой, судьбой обозначенной отметки, на которой и получил в жирную дряблую спину пяток пуль, раскрасивших хаки гимнастерки кровавыми пятнами…
— Генералитет, — хихикнул, удовлетворенно потирая лохматые лапки, бесенок, и Некта только сейчас сообразила, кого ей напоминают пузатые, краснолицые солдатики — еще в первой своей жизни она пару раз видела таких вот, правда, с лампасами на тщательно отутюженных денщиками брюках, с большими звездами на погонах, а бесенок, не удержавшись, гордый, будто сам, лично, все это придумал, пояснил: — Из тех-с, что солдатские души зазря губили без зазрения совести: по пьяни ли, по глупости, по трусости или незнанию… вишь, как много таких набралось…
— И надолго, — задумчиво отметила девушка с каким-то внутренним удовлетворением.
Страница 119 из 125
