Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
Добавить в моё избранное
406 мин, 6 сек 20659
Неужели Император таким диким образом хочет избавиться от своей знаменитой «Железной стаи», наводящей страх на все соседние и дальние земли? Глупый мальчишка, безумец! Интересно, что его подтолкнуло к подобным мыслям? Обыкновенная жадность? Или страх быть свергнутым? Вслух Янмин сказал лишь:
— Вернуть жизнь — дело не быстрое, мой Император…
Шихуанди перебил его.
— Отчего же не быстрое? Посуди сам — в природе все уравновешено, не так ли? Если мы можем отнять жизнь за мгновенье — значит, наверняка имеется возможность и вернуть ее за мгновенье — или, скажем, за два… Главное, чтоб не больше — ты и сам понимаешь, что армию оживляют не для того, чтобы устраивать танцы… В случае внезапной войны или восстания враг не будет ожидать, пока над каждым моим «железностаевцем» прочтут дурацкие заклинания. Армия должна быть мгновенно приведена в боевую готовность…
А вот как это сделать — вопрос к тебе и твоим коллегам, для этого я и созвал вас всех в Сяньян.
Сеул решил, что настало время играть в открытую — раз не поможет это, не поможет и ничто другое. Последняя надежда — на несомненную жадность Шихуанди: раз он не жалеет свою армию, может, пожалеет свои деньги?
— Это очень дорогостоящее дело, мой Император. Хранение трупов в наших климатических условиях — дело почти невозможное, тут потребуется бальзамирование и строительство камер с возможностью поддерживать определенную температуру.-
Янмин сделал паузу и уронил как бы невзначай:
— Живых содержать дешевле.
Император, как видно, пропустил эту каверзу мимо ушей. Или сделал вид, что пропустил?
Он возразил запальчиво:
— А я разве отказываю вам в деньгах? Нужно бальзамирование — забальзамируем. Нужно построить эти … твои камеры… — построим. Тебя и остальных, как только все закончится, награжу щедро.
Нет, как видно, отвертеться не удастся — смилуйтесь, Пять Гениев! Он наверняка не справится с заданием, и Император убьет его… Янмин отчего-то с поразительной ясностью вспомнил мертвую голову отца в хранилище на кантонской площади. Невыносимо, ужасно!
Янмин уклончиво пообещал:
— Я подумаю, что можно сделать, мой Император.
Шихуанди рассмеялся.
— А куда ты денешься? Конечно, подумаешь… Ступай, завтра познакомишься со своими подчиненными. Я бы вызвал их сегодня, да час поздний, наверняка все дрыхнут — приползут, как сонные черви. Прощай, да держи меня в курсе… — Он легко, небрежно коснулся затылка склонившегося перед ним Янмина…
Дорога лучника Ван Вэя в императорское войско была долгой и выматывающей душу, как и все дороги в жизни. Боль была дорогой его жизни с самого рождения, и, если он считал себя достигшим чего-то, то этим «чем-то» было именно преодоление боли. Отец его распахивал земли к востоку от Сяньяна, и, должно быть, был доволен своей судьбой — во всяком случае, совершенно не стремился вернуться в родную деревню и взглянуть на новорожденного сына. Пока крохотный Ван Вэй дрыгал ножонками в большой кособокой корзине, грубо сплетенной из засохших миндальных веток, его прозрачная мать с морщинами вокруг молодых глаз убирала абрикосы в господском саду.
Изредка она подходила к корзине с ребенком, и тогда мальчик, которого бесконечно мучали то колики, то рано начавшие резаться зубки, принимался что есть силы сосать и жевать твердый рукав ее домотканого платья. Вкус суровой материнской одежды умел прогонять боль как ничто другое на свете — испытанные травяные отвары для младенцев имели жуткий вкус и еще больше раздражали маленькие десны. Научившись сперва садиться, а затем вставать на тонкие, кривые ножки, Ван Вэй пытался найти этот вкус где-то еще, чтобы наслаждаться им беспрерывно. Он уже в лохмотья изгрыз неровные края своей корзины, хватал и жевал грязную подстилку, один раз ему удалось даже выдрать клок шерсти у неосмотрительно заглянувшего в корзину дворового пса. Но все было тщетно. Должно быть, свойством прогонять боль обладала одна-единственная в мире вещь — грубая ткань, хранящая тепло и запах щуплого материнского тела.
Однажды крохотному мальчику удалось выбраться из корзины и отползти достаточно далеко: он быстро передвигался на четвереньках и то и дело облизывал исколотые затекшие ладошки, удивляясь этой новой длинной дороге, пронизанной болью. Затем боль утихла, сделалась слабее, а колючая трава под ладонями и коленками сменилась плотно утрамбованной глиной: сад кончился — за ним находился широкий хозяйственный двор. Ребенок, не чувствуя больше боли, засмеялся обрадованный и первый раз в жизни легко поднялся на ножки. Он сделал несколько неровных, робких шагов и ощутил ни с чем не сравнимую легкость свободы. Но все дороги в мире имеют коварное свойство заканчиваться болью — эту истину малыш усвоил несколько мгновений спустя, когда добрался до корыта с кипятком, оставленным прачкой.
— Вернуть жизнь — дело не быстрое, мой Император…
Шихуанди перебил его.
— Отчего же не быстрое? Посуди сам — в природе все уравновешено, не так ли? Если мы можем отнять жизнь за мгновенье — значит, наверняка имеется возможность и вернуть ее за мгновенье — или, скажем, за два… Главное, чтоб не больше — ты и сам понимаешь, что армию оживляют не для того, чтобы устраивать танцы… В случае внезапной войны или восстания враг не будет ожидать, пока над каждым моим «железностаевцем» прочтут дурацкие заклинания. Армия должна быть мгновенно приведена в боевую готовность…
А вот как это сделать — вопрос к тебе и твоим коллегам, для этого я и созвал вас всех в Сяньян.
Сеул решил, что настало время играть в открытую — раз не поможет это, не поможет и ничто другое. Последняя надежда — на несомненную жадность Шихуанди: раз он не жалеет свою армию, может, пожалеет свои деньги?
— Это очень дорогостоящее дело, мой Император. Хранение трупов в наших климатических условиях — дело почти невозможное, тут потребуется бальзамирование и строительство камер с возможностью поддерживать определенную температуру.-
Янмин сделал паузу и уронил как бы невзначай:
— Живых содержать дешевле.
Император, как видно, пропустил эту каверзу мимо ушей. Или сделал вид, что пропустил?
Он возразил запальчиво:
— А я разве отказываю вам в деньгах? Нужно бальзамирование — забальзамируем. Нужно построить эти … твои камеры… — построим. Тебя и остальных, как только все закончится, награжу щедро.
Нет, как видно, отвертеться не удастся — смилуйтесь, Пять Гениев! Он наверняка не справится с заданием, и Император убьет его… Янмин отчего-то с поразительной ясностью вспомнил мертвую голову отца в хранилище на кантонской площади. Невыносимо, ужасно!
Янмин уклончиво пообещал:
— Я подумаю, что можно сделать, мой Император.
Шихуанди рассмеялся.
— А куда ты денешься? Конечно, подумаешь… Ступай, завтра познакомишься со своими подчиненными. Я бы вызвал их сегодня, да час поздний, наверняка все дрыхнут — приползут, как сонные черви. Прощай, да держи меня в курсе… — Он легко, небрежно коснулся затылка склонившегося перед ним Янмина…
Дорога лучника Ван Вэя в императорское войско была долгой и выматывающей душу, как и все дороги в жизни. Боль была дорогой его жизни с самого рождения, и, если он считал себя достигшим чего-то, то этим «чем-то» было именно преодоление боли. Отец его распахивал земли к востоку от Сяньяна, и, должно быть, был доволен своей судьбой — во всяком случае, совершенно не стремился вернуться в родную деревню и взглянуть на новорожденного сына. Пока крохотный Ван Вэй дрыгал ножонками в большой кособокой корзине, грубо сплетенной из засохших миндальных веток, его прозрачная мать с морщинами вокруг молодых глаз убирала абрикосы в господском саду.
Изредка она подходила к корзине с ребенком, и тогда мальчик, которого бесконечно мучали то колики, то рано начавшие резаться зубки, принимался что есть силы сосать и жевать твердый рукав ее домотканого платья. Вкус суровой материнской одежды умел прогонять боль как ничто другое на свете — испытанные травяные отвары для младенцев имели жуткий вкус и еще больше раздражали маленькие десны. Научившись сперва садиться, а затем вставать на тонкие, кривые ножки, Ван Вэй пытался найти этот вкус где-то еще, чтобы наслаждаться им беспрерывно. Он уже в лохмотья изгрыз неровные края своей корзины, хватал и жевал грязную подстилку, один раз ему удалось даже выдрать клок шерсти у неосмотрительно заглянувшего в корзину дворового пса. Но все было тщетно. Должно быть, свойством прогонять боль обладала одна-единственная в мире вещь — грубая ткань, хранящая тепло и запах щуплого материнского тела.
Однажды крохотному мальчику удалось выбраться из корзины и отползти достаточно далеко: он быстро передвигался на четвереньках и то и дело облизывал исколотые затекшие ладошки, удивляясь этой новой длинной дороге, пронизанной болью. Затем боль утихла, сделалась слабее, а колючая трава под ладонями и коленками сменилась плотно утрамбованной глиной: сад кончился — за ним находился широкий хозяйственный двор. Ребенок, не чувствуя больше боли, засмеялся обрадованный и первый раз в жизни легко поднялся на ножки. Он сделал несколько неровных, робких шагов и ощутил ни с чем не сравнимую легкость свободы. Но все дороги в мире имеют коварное свойство заканчиваться болью — эту истину малыш усвоил несколько мгновений спустя, когда добрался до корыта с кипятком, оставленным прачкой.
Страница 50 из 111
