Благородный янтарный напиток в широком фужере. Едва заметным движением подымаю легкий шторм. Бушуя меж хрустальных берегов, он отблескивает лучи дорогущих сверкающих люстр.
Добавить в моё избранное
387 мин, 27 сек 20193
Охранники или надсмотрщики здесь просто не нужны. За них все делает всемогущее божество с атомарным номером семьдесят девять. Люди будут работать не покладая рук, только бы нагрести в свои кладовые побольше золотых самородков. Люди будут убивать соседей потому, что, ослепленные алчностью, они вдруг подумают, что соседские самородки вроде как крупнее, или, к примеру, лучше блестят, или еще что. Всегда найдется повод позавидовать работающему рядом коллеге. В мире людей это именовалось золотой лихорадкой, в мире мертвых золотой чумой. От лихорадки можно вылечиться, от чумы нет спасения. Если подцепишь эту заразу, то тебе полная амба.
Вот именно подцепишь! Я удивился, что подумал об алчности как об инфекционном заболевании. Да, против вирусов и микробов есть вакцины и антибиотики, а вот против алчности… Как устоять от всесильной магии золота, когда вокруг одно золото? Как глядеть на драгоценные самородки и видеть в них лишь ничего не стоящие серые камни? Как не ослепнуть от сверкания водопада? Как защититься от золотого солнца, освещающего бездонные адские глубины?
Солнце? Да, солнце. Конечно же, солнце! И люди умеют от него защищаться. Прицепив на глаза два маленьких темных стеклышка, они превращают яркий солнечный день в призрачный коричнево-черный сумрак. А что… вполне может и сработать! Только вот где в этом проклятом месте отыскать какие-никакие, хотя бы самые завалящие солнцезащитные очки?
Радость открытия сменилась разочарованием несбывшейся мечты. Очки он захотел! Ишь, наглец! Тут бы не очки, а хотя бы кусочек бутылочного стекла, или пластиковой упаковки, или еще чего другого, только бы притушить, перекрасить этот бесовский желтый цвет.
Вдруг я замер от неожиданной мысли. Погоди, друг, может, еще не все потеряно. У тебя есть стекло. Оно прямо здесь, на левом запястье. Не открывая глаз, правой рукой я нащупал стальной браслет, а затем и часы. Припомнил свой старенький «Tissot» и тут же отрицательно покачал головой. Нет, стекло прозрачное как слеза и затенить ничего не сможет. Да и выковырять его с закрытыми глазами, притом так, чтобы не разбить, задача просто невыполнимая.
Ну, а кроме часов у меня больше ничего нет. Или есть? Продолжая плотно сжимать веки, я сел, подсунул под одно из колен свое примитивное оружие и стал ощупывать карманы джинсов, вернее шортов или бриджей, так как от рваных штанин уже практически ничего не осталось. Все, что удалось отыскать, это несколько монеток и старый потертый бумажник. Его много-много лет назад мне подарил один знакомый еврей, уезжавший в штаты на ПМЖ, постоянное место жительства, то есть. На, вот, держи, говорил. Он счастливый. Деньги, мол, в нем не переводятся. Деньги! Да нахрена мне сейчас деньги! Все деньги мира я бы отдал за…
Стоп! Я свободной рукой быстро прихлопнул лежащий на ладони бумажник, как будто тот был бабочкой, как будто мог вспорхнуть и улететь. Спокойно. Все надо делать очень медленно и спокойно. Зачем нервничать? Трясущимися руками можно что-то обронить и потерять. А с закрытыми глазами попробуй потом найди.
Я занимался аутотренингом и одновременно с этим медленно раскрывал бумажник. Пальцы пробежали по рядам кармашков, в которых плотно засели пластиковые карточки, всевозможные ламинированные пропуска и удостоверения личности. Однако, я искал совсем не их. Мне нужен был левый нижний угол бумажника. В этом месте традиционно располагается большой прозрачный кармашек, в котором сентиментальные обыватели обычно таскают фотографии жен и детей, кошек и собак, коттеджей и машин, короче, всего того, что мило и дорого их нежным сердцам.
У меня же в этой карманной галерее хранилась нарисованная шариковой ручкой на кусочке картона пухлая полновесная фига. Помнится, засунул я ее туда из чисто практических соображений. Сопрет карманник мой кошелек, откроет, а там она самая. Наличности у меня в те памятные постперестроечные времена почти не водилось, о кредитках мы тогда и слыхом не слыхивали, а по пропуску на военную базу могут выдать только… ну, сами знаете что. Однако со временем первоначальное предназначение моего живописного шедевра утратилось, и фига стала просто символом моей жизни, безвкусной, бесцветной, непутевой жизни.
Я вспомнил о фигуре из трех пальцев и горько улыбнулся. Это в точку, тютелька в тютельку. Нынешнее мое положение лучше и не охарактеризуешь. Но все же попробуем кое-что предпринять. Я запустил пальцы вглубь прозрачного кармашка и рванул его изо всех сил. Старая подгнившая строчка треснула, и в руке моей оказался кусочек гладкого пластика. Отшвырнув бесполезный теперь бумажник, я стал на ощупь очищать заветную пластинку от обрывков кожи и ниток.
Я хорошо помнил, что на подарке старого еврея окошко отливало тусклым пепельно-шаровым цветом. Это было вначале, но после того, как бумажник побывал в ведре с высококачественным семьдесят шестым бензином, прозрачный материал сделался мутным и грязно-коричневым. Как раз то, что мне и надо!
Вот именно подцепишь! Я удивился, что подумал об алчности как об инфекционном заболевании. Да, против вирусов и микробов есть вакцины и антибиотики, а вот против алчности… Как устоять от всесильной магии золота, когда вокруг одно золото? Как глядеть на драгоценные самородки и видеть в них лишь ничего не стоящие серые камни? Как не ослепнуть от сверкания водопада? Как защититься от золотого солнца, освещающего бездонные адские глубины?
Солнце? Да, солнце. Конечно же, солнце! И люди умеют от него защищаться. Прицепив на глаза два маленьких темных стеклышка, они превращают яркий солнечный день в призрачный коричнево-черный сумрак. А что… вполне может и сработать! Только вот где в этом проклятом месте отыскать какие-никакие, хотя бы самые завалящие солнцезащитные очки?
Радость открытия сменилась разочарованием несбывшейся мечты. Очки он захотел! Ишь, наглец! Тут бы не очки, а хотя бы кусочек бутылочного стекла, или пластиковой упаковки, или еще чего другого, только бы притушить, перекрасить этот бесовский желтый цвет.
Вдруг я замер от неожиданной мысли. Погоди, друг, может, еще не все потеряно. У тебя есть стекло. Оно прямо здесь, на левом запястье. Не открывая глаз, правой рукой я нащупал стальной браслет, а затем и часы. Припомнил свой старенький «Tissot» и тут же отрицательно покачал головой. Нет, стекло прозрачное как слеза и затенить ничего не сможет. Да и выковырять его с закрытыми глазами, притом так, чтобы не разбить, задача просто невыполнимая.
Ну, а кроме часов у меня больше ничего нет. Или есть? Продолжая плотно сжимать веки, я сел, подсунул под одно из колен свое примитивное оружие и стал ощупывать карманы джинсов, вернее шортов или бриджей, так как от рваных штанин уже практически ничего не осталось. Все, что удалось отыскать, это несколько монеток и старый потертый бумажник. Его много-много лет назад мне подарил один знакомый еврей, уезжавший в штаты на ПМЖ, постоянное место жительства, то есть. На, вот, держи, говорил. Он счастливый. Деньги, мол, в нем не переводятся. Деньги! Да нахрена мне сейчас деньги! Все деньги мира я бы отдал за…
Стоп! Я свободной рукой быстро прихлопнул лежащий на ладони бумажник, как будто тот был бабочкой, как будто мог вспорхнуть и улететь. Спокойно. Все надо делать очень медленно и спокойно. Зачем нервничать? Трясущимися руками можно что-то обронить и потерять. А с закрытыми глазами попробуй потом найди.
Я занимался аутотренингом и одновременно с этим медленно раскрывал бумажник. Пальцы пробежали по рядам кармашков, в которых плотно засели пластиковые карточки, всевозможные ламинированные пропуска и удостоверения личности. Однако, я искал совсем не их. Мне нужен был левый нижний угол бумажника. В этом месте традиционно располагается большой прозрачный кармашек, в котором сентиментальные обыватели обычно таскают фотографии жен и детей, кошек и собак, коттеджей и машин, короче, всего того, что мило и дорого их нежным сердцам.
У меня же в этой карманной галерее хранилась нарисованная шариковой ручкой на кусочке картона пухлая полновесная фига. Помнится, засунул я ее туда из чисто практических соображений. Сопрет карманник мой кошелек, откроет, а там она самая. Наличности у меня в те памятные постперестроечные времена почти не водилось, о кредитках мы тогда и слыхом не слыхивали, а по пропуску на военную базу могут выдать только… ну, сами знаете что. Однако со временем первоначальное предназначение моего живописного шедевра утратилось, и фига стала просто символом моей жизни, безвкусной, бесцветной, непутевой жизни.
Я вспомнил о фигуре из трех пальцев и горько улыбнулся. Это в точку, тютелька в тютельку. Нынешнее мое положение лучше и не охарактеризуешь. Но все же попробуем кое-что предпринять. Я запустил пальцы вглубь прозрачного кармашка и рванул его изо всех сил. Старая подгнившая строчка треснула, и в руке моей оказался кусочек гладкого пластика. Отшвырнув бесполезный теперь бумажник, я стал на ощупь очищать заветную пластинку от обрывков кожи и ниток.
Я хорошо помнил, что на подарке старого еврея окошко отливало тусклым пепельно-шаровым цветом. Это было вначале, но после того, как бумажник побывал в ведре с высококачественным семьдесят шестым бензином, прозрачный материал сделался мутным и грязно-коричневым. Как раз то, что мне и надо!
Страница 46 из 107
