Stalker: Еретик

— Это еще что за сюрприз? — удивился я.

— Забыл? Неужели? — поразился не менее моего Альт. — Сегодня же двадцать восьмое! Новый Год на носу.

Я сник. Семейный праздник вдали от семьи. Какое тут веселье? Впрочем, Гаваец — молодец, для нас же старается.

— Пойдем? — спросил я.

— Новый Год — не мой праздник, но, думаю, если повешу пару фонариков, Аллаха не предам.

Станция зашумела как никогда. Гаваец только успевал раздавать гирлянды, колокольчики и прочие украшения. Разноцветными огнями вспыхнули оба главных входа, потолок, окно кассы. Колокольца извещали об открытии входных дверей. Со стен улыбались деды Морозы и снеговики, зеленели пластмассовые еловые ветки. Арки межкомнатных порталов сверкали пушистым «дождиком».

Когда огни гирлянд начали бегать наперегонки, вихриться в вальсе, с улицы вошел Яр. Застыл, похлопал глазами, стянул противогаз и воскликнул:

— Опа, теперь у нас тут дискотека!

Сталкеры загоготали. За последний час лица у всех посветлели, подобрели. Мы забыли об оставленном за кордонами, о недружелюбной Зоне, о нахватанных радиках и, быть может, невосполнимых потерях. В тот момент я проникся симпатией к каждому. Вокруг меня были не преступники, а братья.

Вдруг свет потух, включился аварийный, красный. Все замолкли. Гаваец прокричал:

— Приближается выброс! Станцию не покидать!

Зона быстро напомнила о себе.

Некоторые сталкеры с разочарованными вздохами спустились в подвал, отсыпаться. После выброса особо по Зоне не походишь: фон высокий, придется часто менять фильтры в противогазе.

Двери вокзала хлопали и звенели то с одной, то с другой стороны. Народ стекался под крышу, дабы переждать выброс. Только он закончится, старожилы бросятся прочесывать аномалии. У самых опытных сталкеров костюмы защищенее, у каждого за спиной по два баллона со сжатым воздухом. Наверняка и Альт уйдет.

— Кого я вижу? — нахально воскликнули сзади.

Я обернулся. Вот это встреча — Хомяк!

— Тварюга, где мои арты? — процедил мародер.

Я пожал плечами и спокойно ответил:

— Продал.

Хомяк выхватил пистолет и наставил на меня. Тут же с десяток сталкеров взяли на прицел мародера. Миледи зарычала. Хомяк нервно хихикнул, бросил в сторону:

— Эта сволочь ограбила меня. Избила, епта, забрала все добро, ради которого я, епта, жизнью рисковал!

— Разберемся. А сейчас опусти оружие, — властно потребовал подполковник Шульга: мужик суровый, еще пару месяцев назад возглавлял отряд «Долга», пока не решил с Локи — главарем «Свободы» на Янове — прекратить вражду. Разумный поступок, но единичный. В других краях Зоны группировки по-прежнему грызлись. Если«Свобода» хотела использовать Зону во благо человечества, то«долговцы» упирали на тотальное уничтожение адского клейма.

Трухануло. Свет заморгал. Хомяк вскрикнул, затанцевали борющиеся тени, об пол брякнул пистолет. Когда дрожь стен унялась, Хомяк стоял в напряженной позе, безоружный, готовый обороняться. Сталкеры окружили его, отрезали путь к бегству.

— Рассказывай, — приказал Шульга и нахмурил густые, точно у филина, брови.

— Епта, че тут рассказывать? Я уже все сказал, — выпалил Хомяк, затравленно озираясь.

Земля опять задрожала, загудела. Звякнул колокольчик, вбежал Дмитра Ведьмак, дверь за ним громко хлопнула. Запыханный, Дмитра снял противогаз, оперся о колени, изо рта вырвался горячий пар. Сталкер удивленно осмотрел столпотворение и спросил:

— Что тут у вас, мужики?

— Суд Линча, — усмехнулся Яр. — Присаживайся.

— А че тут судить-то? — подал голос Хомяк. — Эй, епта, как там тебя, Гаваец? Поп продавал тебе на днях две «медузы», «снежинку» и«слизняка»?

— Было дело.

— Епта, приговор вынесен: виновен!

Затрясло так, что Ведьмак упал, да и остальные едва удержались на ногах. Прогремел гром, треснула молния. Аварийный свет померк. Очередь разрядов разрывалась все громче и громче. Я не слышал, что говорил сосед. Только скуление Миледи доносилось словно из-под подушки. Казалось, крыша вот-вот рухнет. Я позавидовал тем, кто спустился в подвал. Господи, спаси и сохрани! «Именем Твоим спаси меня, услышь молитву мою. Я усердно принесу тебе жертву, прославлю имя твое, Господи, ибо оно благо. Сердце мое трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня». Помилуй меня, Боже!

— Поп? — услышал я рядом Альта.

Открыл глаза и чуть не сгорел от стыда. Выброс закончился, горел свет, стояла тишина, всеобщее внимание приковано ко мне. Сцепив ладони «замком», зажав между ними крестик, я держал их перед лицом, точно в храме перед иконой. Я шептал, как заведенный, отрешившись от мира. Думал мысленно, оказалось, вслух.

— В самом деле, поп, — растерянно пробормотал Дикарь.

— Поп победил грозу! — шутливо воскликнул Гаваец.

— Видите? Он — псих!