Чердак

Даже, может быть, эта разъярённая эгоистка не услышит. Ей, чтобы она успокоилась, надо будет по складам повторять, и потом стараться объяснить; как-то убедить, чтобы не вызвать к себе ещё более сильное недоверие. Но, как назло, она его услышала. То есть, повторять, да разжёвывать — незачем утруждаться. Жалко, не повезло. Так бы он ушёл: самодовольный тем, что взбешённая ляля из-за своих эмоций всё прослушала, но… Не повезло.

— Ой, подожди, не уходи, — ещё громче завопила та. — Прости, я не хотела в таком тоне. Нет, честно, я не гомофоб.

— Что ты ещё от меня хочешь?

— Ну пожалуйста-а… Зайди ко мне… Я думала… Ну, что ты просто трус… Что ты боишься каких-то двух… Ну, я…

— Я зайду, но только с одним условием. Ты готова?

— Больше не развивать эту тему?

— Да!

— Хорошо. Забей. Ну, короче…

Она запиналась, как всегда делала, когда ей не о чем было разговаривать с этим парнем. Она назвала его трусом? Она сама была трусихой. То есть, ей было бы неловко начинать ругаться именно с ним. Она бы лучше вела себя тихоней. Поэтому сейчас она сгорала от стыда, даже не понимая, что на неё нашло, какого фига она так развыступалась.

У всех трусих так: боятся разговаривать со своими парнями, так как уверены в отсутствии какой-либо темы или необходимости развивать дальнейший диалог, но зато сразу, как только назревает скандал, то тут же откуда-то берётся то обетованное многословие, которого не было при мирной (унылой и постылой) обыденности.

— Я сам не знаю, что было, — пытался объяснить ей Юра, хоть что-то. То, с чего начал. — Долго стоял под дверью, пытался вспомнить. Но так и не смог. Потом вспомнил, что тебе в домофон нужно позвонить.

— Это всё?

Она, как и договаривалась, не затрагивала ту тему, которая вызвала в ней такой сильный приступ истерики. То есть, если Юре казалось, что у него что-то щёлкнуло в голове и стёрло память (тот небольшой отрезок, который происходил в тот момент, когда дверь в подъезд была открыта, он заходил в подъезд и — дверь закрыта, а он перед ней стоит и ничего не понимает), то Люда наверно пыталась эту амнезию симулировать. Ей было ужасно неловко, но, если бы она не помнила это своё чувство неловкости, то с удовольствием бы вернулась к прерванной теме. В первую очередь ей хотелось бы как следует перед ним извиниться. А не так, чтобы он сейчас здесь стоял, мычал и пытался её смущать. А потом он скажет: «нет, я ничего не могу вспомнить», и слиняет. Наверно, именно для этого он к ней пришёл: чтобы вывести её из себя, потом придумать какую-то отмазку (например: «меня в детстве изнасиловали, поэтому я такой») и быстренько ретироваться.

— Ну, я не хотел говорить, — опять замямлил он что-то невнятное. — Ну, про улицы. Про то, что на улицах никого нет. То есть, мне казалось, что я смог выяснить, почему никого нет на улицах. То есть, я куда-то ходил, но не помню.

— Я говорю: и это всё?!

— Чё — всё.

— А теперь послушай-ка меня… — начала она в своём прежнем нравоучительном тоне, возможно, копируя свою маму (или она сама всегда разговаривает с мамой в таком тоне), но Юра её прервал.

— О, вспомнил! Я же вон, чё нашёл, — полез он под свитер и вытащил пистолет из-за пазухи. — Чёрт. Как же я сразу про него не вспомнил?!

Сразу после того, как Людмила дослушала до конца рассказ Юры по поводу найденного им пистолета, в её дверь раздались медленные, но очень громкие удары кулаком. Как будто тот, кто стоял за дверью, долго вслушивался в то, о чём они говорят. Словно тому, кто стоял за дверью, хотелось дать этому парню возможность выговориться.

— И вот теперь я не могу понять, — последнее, что он сказал перед тем, как в дверь забумкало, — что конкретно виновато в этом изменившемся мире. Дом? Может, это тот барак какой-то странный. Ну, он, как коридор в параллельный мир. Или это всё-таки пистолет? Мне всё время кажется, что мир изменился из-за того, что я поднял этот пистолет. Я не должен был его поднимать. Потому что мир бы не изменился так резко. Все люди так быстро бы не исчезли.

Бум… Бум… Бум… Бум…

— Ты действительно считаешь, что на улице нет ни одного человека?!

— О! — обрадовался Юра, — наконец-то хоть кто-то живой!

Он бросился к двери, а Людка даже не поняла, о чём он. Наверно, она не слышала этого гулкого стука в дверь.

— Сейчас я спрошу у него, видел он хоть кого-нибудь на улице…

Дверь открылась, а за ней стоял какой-то голый человек. Весь, с ног до головы, измазанный какой-то болотной грязью. Его лицо было похожим на бомжа, если бы с подбородка не капала кровь. И, если бы этот постучавший не вытянул руки сразу, как только ему открыли дверь. К Юрию подбежала так же и Люда.

— О, чёрт! — взвизгнула она, отшатнувшись.

— Что? — пятился и Юра тоже. Ни один из них не догадался закрыть дверь и пытаться сбить ею постучавшего.