На дороге снег заносит трупы, сдохли под обоями клопы, догорая, крыса скалит зубы, так и не добравшись до крупы.
Добавить в моё избранное
30 мин, 17 сек 13415
У Саши не было с собой термометра, но по ощущениям ему казалось, что уже начало ноября. Минус пять, минус десять градусов. Днем, ночью — все равно, между ними уже почти нельзя было увидеть разницы. Одновременно с морозом наступала Тьма. На самом деле, именно она была первична, холод был лишь ее следствием.
Только изредка непостижимо далекие звезды проглядывали сквозь прорехи в наброшенном на мир покрывале. Их свет был слаб, но он напоминал Данилевскому о том, что мир еще существует. Если исчезнут и они… Если эта зима и эта ночь продлится еще не один год, то…
Яркой вспышкой, предостерегающим сигналом в сознание ворвалась мысль: «Прекрати!» Саша бы рад запретить себе думать, но не мог. Его мысли никогда не подчинялись ему.
Итак, если тьма не рассеется в ближайшие несколько месяцев, это означает… что все кончено. Все биологические виды планеты, кроме, быть может, самых стойких микробов и бактерий, исчезнут. Но даже если кто-то из людей и сможет пересидеть катастрофу в безопасном месте, имея запас воды и продовольствия… выйдя из своего убежища, они обнаружат себя стоящими посреди настоящего кладбища. И это гораздо страшнее, чем ледниковый период. Земля будет напоминать Марс — мертвый, холодный мир, непригодный для какой бы то ни было жизни. Абсолютно чужой. Зачем полеты к мирам других звезд? Другой мир сам идет к нам в гости — встречайте. И выжившие позавидуют мертвым черной завистью.
Но не ему. Он умрет очень скоро. Если холод станет арктическим, или, тем более, марсианским, его не спасет даже теплая шуба, даже десять шуб — он не сможет дышать, его легкие заледенеют, как и его кровь.
Миллионы убитых задешево
Протоптали тропу в пустоте,-
Доброй ночи! Всего им хорошего
От лица земляных крепостей!
«Господи, узнать бы, кто за это в ответе»… — думал Александр, заходясь в приступах сухого, лающего кашляя. Какая-то странная слабость во всем теле. Синдром хронической усталости? Может быть. Но все вместе больше походило на воспаление легких. А то, что его немного поташнивало, говорило в пользу лучевой болезни.
Почему-то парень не подумал, что у него вполне могло быть и первое, и второе, и третье.
Он шел и размышлял об истории, конец которой ему довелось застать. Это было окончательное решение всех вопросов мировой политики: разрешение всех межнациональных конфликтов, всех территориальных споров. Радикальное и окончательное, как эвтаназия.
В день он проходил едва ли километров пятнадцать.
У его выносливости имелись четкие пределы, установленные самой его природой, но они не шли ни в какое сравнение с теми барьерами, которые воздвигала перед ним взбесившаяся погода.
«Бабье лето» в этом году не порадовало ни одним теплым деньком.
К концу сентября температура упала настолько, что никакая одежда уже не могла защитить от ледяного дыхания Зимы. Похоже, к ядерной присоединилась зима обычная — и вместе они решили расправиться с остатком людей быстро и безжалостно.
После одного часа ходьбы в этом антарктическом аду Саша чувствовал себя так, будто отмахал три смены кузнечным молотом (естественно, он мог знать об этом лишь приблизительно). Все кости ломило, все мышцы горели. Хотелось одного — лечь и не вставать хотя бы целые сутки.
Но самым страшным испытанием был даже не холод, а невиданной силы ветер, стихавший всего на несколько часов в сутки.
Повинуясь вселенскому закону подлости, его направление почти всегда было противоположно Сашиному. То есть дул он тому исключительно в лицо и хлестал парня, как плеть жестокого надсмотрщика, словно задавшись целью сорвать и без того почти невесомую плоть с его костей. Саше оставалось лишь стиснуть зубы и закрыться колючим шарфом, оставив небольшую «смотровую щель» для глаз. Защитить глаза помогли лыжные очки, которыми он разжился в магазине спорттоваров. Они прилегали к лицу не очень плотно, видимо, из-за особенностей строения черепа, поэтому поток ледяного воздуха всегда достигал своей цели.
Луч фонаря скользнул по покатым крышам, наполовину занесенным снегом. Данилевский замер на месте и тут же потерял интерес к этому селу.
Над ближайшей к железной дороге избой — той самой сакраментальной хатой с краю — струился слабенький дымок. Едва заметный, это был сигнал, который нельзя спутать ни с чем. Люди.
Выключив фонарик и осторожно выглянув из-за сугроба, в который превратился занесенный снегом трактор, Саша сделал второе открытие: в нескольких окнах мерцали тусклые огоньки — не иначе, свечи жгут, если не лучину.
Значит, живы еще деревенские. Или городские, выбившие деревенских, что тоже не могло радовать. В любом случае, здесь ему делать нечего. Кто бы там ни находился, они наверняка встретят одинокого путника хорошей порцией свинца. Такие нынче законы гостеприимства. Саша сам на их месте поступил бы так же, если бы к нему в дом начал ломиться небритый бродяга с большим рюкзаком за спиной.
Только изредка непостижимо далекие звезды проглядывали сквозь прорехи в наброшенном на мир покрывале. Их свет был слаб, но он напоминал Данилевскому о том, что мир еще существует. Если исчезнут и они… Если эта зима и эта ночь продлится еще не один год, то…
Яркой вспышкой, предостерегающим сигналом в сознание ворвалась мысль: «Прекрати!» Саша бы рад запретить себе думать, но не мог. Его мысли никогда не подчинялись ему.
Итак, если тьма не рассеется в ближайшие несколько месяцев, это означает… что все кончено. Все биологические виды планеты, кроме, быть может, самых стойких микробов и бактерий, исчезнут. Но даже если кто-то из людей и сможет пересидеть катастрофу в безопасном месте, имея запас воды и продовольствия… выйдя из своего убежища, они обнаружат себя стоящими посреди настоящего кладбища. И это гораздо страшнее, чем ледниковый период. Земля будет напоминать Марс — мертвый, холодный мир, непригодный для какой бы то ни было жизни. Абсолютно чужой. Зачем полеты к мирам других звезд? Другой мир сам идет к нам в гости — встречайте. И выжившие позавидуют мертвым черной завистью.
Но не ему. Он умрет очень скоро. Если холод станет арктическим, или, тем более, марсианским, его не спасет даже теплая шуба, даже десять шуб — он не сможет дышать, его легкие заледенеют, как и его кровь.
Миллионы убитых задешево
Протоптали тропу в пустоте,-
Доброй ночи! Всего им хорошего
От лица земляных крепостей!
«Господи, узнать бы, кто за это в ответе»… — думал Александр, заходясь в приступах сухого, лающего кашляя. Какая-то странная слабость во всем теле. Синдром хронической усталости? Может быть. Но все вместе больше походило на воспаление легких. А то, что его немного поташнивало, говорило в пользу лучевой болезни.
Почему-то парень не подумал, что у него вполне могло быть и первое, и второе, и третье.
Он шел и размышлял об истории, конец которой ему довелось застать. Это было окончательное решение всех вопросов мировой политики: разрешение всех межнациональных конфликтов, всех территориальных споров. Радикальное и окончательное, как эвтаназия.
В день он проходил едва ли километров пятнадцать.
У его выносливости имелись четкие пределы, установленные самой его природой, но они не шли ни в какое сравнение с теми барьерами, которые воздвигала перед ним взбесившаяся погода.
«Бабье лето» в этом году не порадовало ни одним теплым деньком.
К концу сентября температура упала настолько, что никакая одежда уже не могла защитить от ледяного дыхания Зимы. Похоже, к ядерной присоединилась зима обычная — и вместе они решили расправиться с остатком людей быстро и безжалостно.
После одного часа ходьбы в этом антарктическом аду Саша чувствовал себя так, будто отмахал три смены кузнечным молотом (естественно, он мог знать об этом лишь приблизительно). Все кости ломило, все мышцы горели. Хотелось одного — лечь и не вставать хотя бы целые сутки.
Но самым страшным испытанием был даже не холод, а невиданной силы ветер, стихавший всего на несколько часов в сутки.
Повинуясь вселенскому закону подлости, его направление почти всегда было противоположно Сашиному. То есть дул он тому исключительно в лицо и хлестал парня, как плеть жестокого надсмотрщика, словно задавшись целью сорвать и без того почти невесомую плоть с его костей. Саше оставалось лишь стиснуть зубы и закрыться колючим шарфом, оставив небольшую «смотровую щель» для глаз. Защитить глаза помогли лыжные очки, которыми он разжился в магазине спорттоваров. Они прилегали к лицу не очень плотно, видимо, из-за особенностей строения черепа, поэтому поток ледяного воздуха всегда достигал своей цели.
Луч фонаря скользнул по покатым крышам, наполовину занесенным снегом. Данилевский замер на месте и тут же потерял интерес к этому селу.
Над ближайшей к железной дороге избой — той самой сакраментальной хатой с краю — струился слабенький дымок. Едва заметный, это был сигнал, который нельзя спутать ни с чем. Люди.
Выключив фонарик и осторожно выглянув из-за сугроба, в который превратился занесенный снегом трактор, Саша сделал второе открытие: в нескольких окнах мерцали тусклые огоньки — не иначе, свечи жгут, если не лучину.
Значит, живы еще деревенские. Или городские, выбившие деревенских, что тоже не могло радовать. В любом случае, здесь ему делать нечего. Кто бы там ни находился, они наверняка встретят одинокого путника хорошей порцией свинца. Такие нынче законы гостеприимства. Саша сам на их месте поступил бы так же, если бы к нему в дом начал ломиться небритый бродяга с большим рюкзаком за спиной.
Страница 4 из 9
