Немой Мазохизм

А всё что ты делаешь, ты делаешь только ради забвенья.

Я аж протрезвел. Сижу и пялюсь на неё. Мне она не нравится. Она видит меня насквозь. Я от этого не в восторге.

Ты мне не нравишься.

Извини. Ты сам спросил.

Она просто сказала мне то, что я и сам знал. То, что знал только я, но никто другой этого никогда не замечал. Я всегда это прятал от других, а она всё просто вытащила наружу.

Этой ночью я остался у них. И мы спали в одной постели. Не помню с которой из них я спал, но точно помню, что спал с кем-то. Утром я проснулся в пустой постели, на тумбочке кофе с вафлями, записка и ключ от квартиры. Говорила о том, что когда я буду уходить, чтоб оставил ключ под ковриком.

Почему-то люди доверяли мне. Они объясняли это тем, что у меня нет умысла. Во всём остальном мы расходились.

Наверное оттого я был один. Я был одиночкой. И не собирался стремиться ближе к людям.

Я достаю из под подушки нож и залазаю под кровать. За окном ночь. Снова туман. Наверное это к лучшему. Так я буду незаметнее. Я продеваю нож между рукой и биркой и пытаюсь её срезать. Выходит не очень. Я пилю её туда-сюда. Остальные уже спят. Дневные мед. сестры уже ушли, а ночные только заступили на дежурство. Одна сидит на посту, но она так погрузилась в бумаги, что едва ли что-то заметит. На бирках был штрихкод, номер, наше имя, по ним они могли через компьютеры отслеживать наше местоположение. Потому я должен был избавиться от бирки, чтоб они не могли меня отследить. Тут не было охраны или что-то вроде того, двери в холле были на автомате, поэтому придётся лезть по пожарной лестнице.

Я одеваю больничные тапки, рубашку и выглядываю из своей палаты. Пустые коридоры. Впереди никого. У нас первый этаж, но на окнах решётки. Никак не выбраться. Тут на всех окнах решётки, даже на тех которые не находятся в палатах. Поэтому придётся либо подыматься наверх и спускаться по пожарной лестнице… на то она и пожарная, что всегда открыта, либо попытаться идти через автоматические двери в холле, но это не безопасно, потому что в холле камеры видеонаблюдения и меня могут тут же заметить. После чего меня скорее всего засунут в одиночную палату и тогда я уже никак не смогу сбежать.

Да, я решил сбежать. Я больше не мог здесь находиться. После смерти Элла мне еще сложнее стало переживать пребывание в этом месте. Они все мне казались неадекватными… больными… С ними я чувствовал как сходил с ума. Я нуждался в общении, в людях, в друге. Это буквально стало моей навязчивой идеей.

Но я боялся.

Я боялся выйти из этой лечебницы потому что никогда не был за ее пределами. Я всю жизнь провёл здесь и теперь не знал, что там и что меня там ждёт, но я был уверен, что там лучше чем здесь. Я знал, что там адекватные люди способные поговорить со мной. Но я не знал чего от них ожидать.

Я оставляю свою бирку у себя под подушкой вместе с ножом и иду к душевой, мимо душевой можно было пройти на второй этаж.

Пустая лестница. Ночью тут вообще было затишье. Если днём можно было затеряться среди персонала и других психов, то ночью это было невозможно.

Я тихо ступаю по лестницам, обпираюсь о стены, иду выше. В лечебнице было три этажа плюс чердак. На первом были мы, не буйные, не шумные, которые имели шанс на выздоровление, которые могли контактировать с обществом, но которым это всё равно не позволялось. На втором были процедурные кабинеты, кабинет психиатра, место где проводили групповые занятия, терапевтический кабинет и прочее, а на третьем лежали особо буйные. Они сидели в одиночных камерах, некоторые из них в смирительных рубашках, у них были маленькие окна, толстые решётки, мало света и обитые резиной или войлоком стены. Мне было очень жаль их. Они были по-настоящему несчастны. Часто с третьего этажа доносились крики и стоны, остальные боялись сюда подыматься, но я уже тут как-то был. Меня занесло сюда из любопытства, а один из санитаров который меня тут поймал, сказал, что еще раз увидит меня здесь и тогда они поселят меня сюда на совсем. С тех пор я здесь больше не появлялся.

Я залазаю на стул, открываю задвижку на окне и пытаюсь пролезть вперёд. Оно пожарное, поэтому на нём нет решёток. Точно такое же есть в другом крыле лечебницы.

Я не боюсь высоты. Третий этаж. У меня никогда не было фобий. Зато был у нас один парень, лежал в нашей палате до того как прибыл Луис, я не помню как его звали, но он страдал тафафобией. Он боялся быть погребённым заживо. Вроде ничего особенного, все этого боятся, но у него это было патологически, во всех людях он видел того, кто хочет его похоронить. Он боялся оставаться с людьми на улице, потому что думал, что они его тут же закопают на заднем дворе и плевать, что у них не было никакого умысла. Он никуда не выходил из палаты и практически всегда отсиживался в углу.

Пациенты часто менялись и я не успевал запоминать их по именам, поэтому давал им прозвоща по их диагнозам.