Мы практически неотличимы от вас. Хорошо, но без вызова одеты — нет, ни в коем случае не в чёрное, последнее обрело статус пошлости куда раньше известного сериала о «мэнз ин блэк»…
Добавить в моё избранное
64 мин, 43 сек 15515
Вы только луки, из которых посланы вперед живые стрелы, которые вы зовете своими детьми.
Лучник видит свою цель на пути в бесконечное, и это Он сгибает вас своей силой, чтобы Его стрелы могли лететь быстро и далеко.
Пусть же ваше сгибание в руках этого Лучника будет вам в радость!
Вот лишь почему, а не потому, что лишь смертные могут и имеют право обучать смертного, мы бросили дитя в холодную купель жизни и даже не оглянулись на то, как оно там плавает. Боясь куда больше испугать? Страшась элементарно сглазить?
И это несмотря на то, что за всеми прочими своими сиротами наша семья присматривала достаточно долго.
И это — вопреки той интимной связи, которая дважды соединила меня с сыном погибшей японки.
Нет, вовсе не вопреки. Согласно. Ибо мы, дирги, не имеем права говорить: «Это моё, и это моё же». Кардинально отличаясь таким от людей.
Но сейчас я думаю вот что. Не допустили ли мы тогда некоей фатальной ошибки?
Подменив благородный расчёт — низким суеверием?
22. Ингольв
Наконец, слово беру я, Волк Короля. Один из горстки уцелевших.
Реального, тяжеловесного золота катаров оказалось не так уж много, и почти всё оно было потрачено в первые же десятилетия после разгрома. Нашей сошедшей с костра десятке понадобились неимоверные усилии для того, чтобы просто спрятаться и выжить, потом — излечиться от ожогов и ран. Лишь в эти страшные годы мы поняли, что кровь ближних способна отчасти исцелять наши страдания. Догадались, что мы не из тех, которым на костре была дарована благодать небесной жизни, — и по сути никогда таковыми не были. Мы ощутили себя полузабытой легендой, которую волей или неволей вызвали к жизни.
Те четверо из нас, кто отправился на север, стали неотъемлемой частью полуостровного народа, который до сих пор не ощущает себя в полной мере Францией. Растворились в ней, хотя по-прежнему лелеют свою гордость и помнят, что именно таких, как они, звали королевскими лограми. Ещё трое, брат и сестра, остались на родной земле, дабы чтить развалины на вершинах холмов и безымянные могилы. Погребальные поэты, звали их прочие из нас. К подобному решению их подтолкнуло ещё и то, что увечья и боль были поистине ужасающими: прочие восемь пострадали куда меньше. Месть палачам, на которую поэты обрекли себя, изменила их внешний облик и внутренний склад настолько, что в дальнейшем из них родилось, по сути, иное племя. И к тому же затемнила родовую память.
Мы же двое, Ингольв и Гудбранд, отец и сын, — пустились в странствия, дабы отыскать себе подобных. Тогда нам ещё казалось, что роду позарез необходимы женщины.
К слову, так оно и было — но не в обыкновенном смысле. Страх остаться без потомства отодвинулся, как только мы убедились в своём долголетии. К тому же в Скандинавии нам посчастливилось отыскать подруг, прекрасных ликом и статью, которые искренне считали себя бесплодными, не подозревая об иной своей природе. «Совершенные», подобные лангедокским учителям, не проникали так далеко на север, а лишь они одни могли выделить старую расу и как должно обучить её детей. Церковь Белого Христа готова была лишь подавить любую непохожесть на остальных.
В честь наших дам, кровных сестёр Йордис и Йорунн, мы тоже взяли себе имена, принятые в Скандинавии: по сути языческие, несмотря на торжество христианства. Обычай, выделяющий наш род из прочих, сохранился до сих пор.
Как и самоназвание «дирги», которое мы немного позже подхватили в стране Эйрин.
Окончательное наше прозрение наступило в Германии, где мы попали в разгар тамошнего Возрождения, церковного раскола и охоты на ведьм.
Как ни странно, нам четверым не угрожало почти ничего — сверх того, что нависло над всеми и каждым.
Напротив, первые из вышедших на нашу общину дознавателей предложили нам своего рода сотрудничество.
Эти люди неколебимо верили в могущество дьявола и в то, что ему дана практически полная власть над грязной человеческой плотью. Но вовсе не были злобными тварями, которые наслаждаются видом чужих мучений. Они старались всячески ограничить пыл доносчиков и усердие тех, кто пытал. И вряд ли сами в полной мере догадывались, какова сила тех мучений, которым подвергались обвиняемые в ереси и колдовстве. По крайней мере, кое-кто из них так боялся, что им овладел Враг, что добровольно призывал на себя подобные кары. Фанатики, сказали бы люди двадцать первого века, — но, по крайней мере, фанатики честные и порядочные. Идущие до конца.
И, что самое главное, когда для жертвы решилось практически всё, эти лица духовного звания рисковали идти против светских властей, которым были вынуждены передавать дела к исполнению «в рамках закона» и«без пролития крови».
Ибо лишь дворянские и бюргерские суды стояли за сожжение на костре: метод, вначале опробованный на прелюбодейках, сиречь неверных жёнах, и их соблазнителях.
Лучник видит свою цель на пути в бесконечное, и это Он сгибает вас своей силой, чтобы Его стрелы могли лететь быстро и далеко.
Пусть же ваше сгибание в руках этого Лучника будет вам в радость!
Вот лишь почему, а не потому, что лишь смертные могут и имеют право обучать смертного, мы бросили дитя в холодную купель жизни и даже не оглянулись на то, как оно там плавает. Боясь куда больше испугать? Страшась элементарно сглазить?
И это несмотря на то, что за всеми прочими своими сиротами наша семья присматривала достаточно долго.
И это — вопреки той интимной связи, которая дважды соединила меня с сыном погибшей японки.
Нет, вовсе не вопреки. Согласно. Ибо мы, дирги, не имеем права говорить: «Это моё, и это моё же». Кардинально отличаясь таким от людей.
Но сейчас я думаю вот что. Не допустили ли мы тогда некоей фатальной ошибки?
Подменив благородный расчёт — низким суеверием?
22. Ингольв
Наконец, слово беру я, Волк Короля. Один из горстки уцелевших.
Реального, тяжеловесного золота катаров оказалось не так уж много, и почти всё оно было потрачено в первые же десятилетия после разгрома. Нашей сошедшей с костра десятке понадобились неимоверные усилии для того, чтобы просто спрятаться и выжить, потом — излечиться от ожогов и ран. Лишь в эти страшные годы мы поняли, что кровь ближних способна отчасти исцелять наши страдания. Догадались, что мы не из тех, которым на костре была дарована благодать небесной жизни, — и по сути никогда таковыми не были. Мы ощутили себя полузабытой легендой, которую волей или неволей вызвали к жизни.
Те четверо из нас, кто отправился на север, стали неотъемлемой частью полуостровного народа, который до сих пор не ощущает себя в полной мере Францией. Растворились в ней, хотя по-прежнему лелеют свою гордость и помнят, что именно таких, как они, звали королевскими лограми. Ещё трое, брат и сестра, остались на родной земле, дабы чтить развалины на вершинах холмов и безымянные могилы. Погребальные поэты, звали их прочие из нас. К подобному решению их подтолкнуло ещё и то, что увечья и боль были поистине ужасающими: прочие восемь пострадали куда меньше. Месть палачам, на которую поэты обрекли себя, изменила их внешний облик и внутренний склад настолько, что в дальнейшем из них родилось, по сути, иное племя. И к тому же затемнила родовую память.
Мы же двое, Ингольв и Гудбранд, отец и сын, — пустились в странствия, дабы отыскать себе подобных. Тогда нам ещё казалось, что роду позарез необходимы женщины.
К слову, так оно и было — но не в обыкновенном смысле. Страх остаться без потомства отодвинулся, как только мы убедились в своём долголетии. К тому же в Скандинавии нам посчастливилось отыскать подруг, прекрасных ликом и статью, которые искренне считали себя бесплодными, не подозревая об иной своей природе. «Совершенные», подобные лангедокским учителям, не проникали так далеко на север, а лишь они одни могли выделить старую расу и как должно обучить её детей. Церковь Белого Христа готова была лишь подавить любую непохожесть на остальных.
В честь наших дам, кровных сестёр Йордис и Йорунн, мы тоже взяли себе имена, принятые в Скандинавии: по сути языческие, несмотря на торжество христианства. Обычай, выделяющий наш род из прочих, сохранился до сих пор.
Как и самоназвание «дирги», которое мы немного позже подхватили в стране Эйрин.
Окончательное наше прозрение наступило в Германии, где мы попали в разгар тамошнего Возрождения, церковного раскола и охоты на ведьм.
Как ни странно, нам четверым не угрожало почти ничего — сверх того, что нависло над всеми и каждым.
Напротив, первые из вышедших на нашу общину дознавателей предложили нам своего рода сотрудничество.
Эти люди неколебимо верили в могущество дьявола и в то, что ему дана практически полная власть над грязной человеческой плотью. Но вовсе не были злобными тварями, которые наслаждаются видом чужих мучений. Они старались всячески ограничить пыл доносчиков и усердие тех, кто пытал. И вряд ли сами в полной мере догадывались, какова сила тех мучений, которым подвергались обвиняемые в ереси и колдовстве. По крайней мере, кое-кто из них так боялся, что им овладел Враг, что добровольно призывал на себя подобные кары. Фанатики, сказали бы люди двадцать первого века, — но, по крайней мере, фанатики честные и порядочные. Идущие до конца.
И, что самое главное, когда для жертвы решилось практически всё, эти лица духовного звания рисковали идти против светских властей, которым были вынуждены передавать дела к исполнению «в рамках закона» и«без пролития крови».
Ибо лишь дворянские и бюргерские суды стояли за сожжение на костре: метод, вначале опробованный на прелюбодейках, сиречь неверных жёнах, и их соблазнителях.
Страница 47 из 69
