Вступление автора. Давным-давно, еще в прошлой жизни, я открыл для себя Стивена Кинга. Знакомство с ним ошеломило до такой степени, что я всерьез считал его лучшим писателем на планете. Его творчество, несомненно, оказало значительное влияние на мои литературные потуги, что в итоге вылилось в активное участие в различных тематических конкурсах, проводимых разными интернет-сайтами.
Добавить в моё избранное
225 мин, 28 сек 10027
Иногда Дэнни лежит без сна, ворочается, наплевав на правила игры — пружины скрипят, протестуя, и сладкая дрема не спешит принимать в свои объятия. Торранс слушает ночь, вспоминает прошедший день, утром собирается на работу, отрешенно рассматривая в зеркале опухшее лицо.
Сегодня девятнадцатое июля, понедельник — Дэнни оставляет машину на бесплатной парковке и бредет на работу. Двести ярдов пути занимают чуть больше десяти минут — Торранс подолгу останавливается у каждого перекрестка, всматриваясь в пустынные улицы Уэстчестера, затем, решившись, пересекает улицу. Начало недели выдалось на славу — уже сейчас, в семь утра Дэнни ощущает себя как выжатый грейпфрут, слипаются глаза и хочется послать все к черту, но Торранс заставляет себя двигаться к хоспису святого Джерома, проклиная понедельники, обезумевший июль две тысячи десятого года, и все те обстоятельства, что заставляют его жарится на чертовом солнце, вместо того, чтобы потягивать мартини где-нибудь в прохладном баре, с чудом сохранившимся музыкальным автоматом, под завязку заряженным «Сорокопятками». Закрывая глаза, Дэнни представляет себя сидящим у стойки на высоком круглом стуле, обтянутом коричневой кожей. За спиной бармена волшебно поблескивают бутылки, солнце стыдливо заглядывает сквозь отогнутый уголок шторы, заставляя сиять никелированные подставки для бокалов, а чья-то добрая рука уже забросила дайм в пыльную щель, и теперь стоит только подождать, пока потемневшая от времени механическая лапа выберет из стопки пластинок нужную.
— Я брел по улицам, пока мои ноги не налились усталостью — подпевает Дэнни, останавливаясь у почтового ящика. Старина Спрингстин — старый сукин сын, как никто другой знает, что творится с Торрансом. — Я слышал голоса, давно ушедших корешей — Дэнни машинально пинает консервную банку, и вздрагивает, услышав тарахтение жестянки.
Сбавь обороты, приятель — ты гуляешь по Уэстчестеру, а улицы Филадельфии, из песни Брюса, оставь другим. Эти слова навевают тоску, но впереди гребаный понедельник, и утреннее солнце только лениво потягивается на небесах, готовясь славно поработать.
Торранс огибает стоянку для персонала (старый Шевви вполне мог бы найти здесь себе пристанище на день, но Дэнни стесняется оставлять его на виду у коллег, предпочитая недолгую прогулку по пустынным улицам), отсчитывает четыре гребаных ступеньки и толкает широкую стеклянную дверь с наклейкой «Хоспис — дом для пациентов» — это одна из полутора десятков заповедей заведения. Торранс знает их наизусть — полный перечень можно прочитать на выцвевшей картонке на стене второго этажа, у самого лифта, скорее всего ее прибили там специально, чтобы персонал всегда знал, что«Репутация хосписа — твоя репутация», ну и так далее. Насчет репутации у Дэнни свое мнение, но он благоразумно держит его при себе. Кто знает, как оно повернется, выскажи он пару соображений — последняя заповедь гласит: «Главное, что ты должен знать, — ты знаешь очень мало». Дэнни и в самом деле не понимает, какого хера он прозябает в этом царстве уныния и скорби, но сказано ведь: «Пациент ближе к смерти, поэтому он мудр. Узри его мудрость» — Торранс смотрит в оба, люди осени те еще засранцы во всех смыслах этого слова.
— Привет Дэн — Уэстлер машет рукой, другая в кармане халата. Бедолага завершил ночную смену и теперь спешит домой, дремать у телевизора с банкой диетической колы. Дэнни кивает, нацепив на лицо дежурную улыбку. Хоспис не дом смерти — это тоже одна из заповедей, и персонал должен всеми силами поддерживать правоту этого сомнительного утверждения. Жаркое лето выбивает стариков словно кегли, пытаясь заделать чертов страйк, и Дэнни мечется между этажами, чтобы ночью ворочаться в скрипучей кровати, перебирая события прошедшего дня. Скорее бы пятница, благослови ее господь.
Марша Стивенс — руки-веточки, слезящиеся глаза в которых лет сорок назад можно было бы утонуть навсегда. Дэнни любит старуху — несмотря на возраст, в ней горит тот самый огонек, который все еще способен видеть Торранс. Такие люди иногда встречаются ему, пусть и не так часто, как хотелось бы. Марша сияет, но Дэнни знает, старая миссис Стивенс недолго продержится. Болезнь съедает ее — руки-веточки становятся все тоньше, выцветшая синева глаз тускнеет с каждым днем. Сейчас она весит сто двадцать фунтов, и каждый день, болезнь забирает четверть фунта. Она одна в палате. Дэнни осторожно заглядывает сквозь приоткрытую дверь — сейчас Марша спит, одурманенная обезболивающим, но каждый раз, когда Торранс приближается, старуха открывает глаза и смотрит на него пронзительным взглядом. Ей больно, очень больно, — она готова разодрать грудь, только чтобы добраться до огня сжигающего ее изнутри. И каждый раз она шепчет ему одни и те же слова. Дэнни даже не нужно прислушиваться — он и так знает, что нужно ей.
— Убейте меня — Марша выплевывает слова вместе с болью.
Всего ступенек три — но старая миссис давно уже взобралась на последнюю.
Сегодня девятнадцатое июля, понедельник — Дэнни оставляет машину на бесплатной парковке и бредет на работу. Двести ярдов пути занимают чуть больше десяти минут — Торранс подолгу останавливается у каждого перекрестка, всматриваясь в пустынные улицы Уэстчестера, затем, решившись, пересекает улицу. Начало недели выдалось на славу — уже сейчас, в семь утра Дэнни ощущает себя как выжатый грейпфрут, слипаются глаза и хочется послать все к черту, но Торранс заставляет себя двигаться к хоспису святого Джерома, проклиная понедельники, обезумевший июль две тысячи десятого года, и все те обстоятельства, что заставляют его жарится на чертовом солнце, вместо того, чтобы потягивать мартини где-нибудь в прохладном баре, с чудом сохранившимся музыкальным автоматом, под завязку заряженным «Сорокопятками». Закрывая глаза, Дэнни представляет себя сидящим у стойки на высоком круглом стуле, обтянутом коричневой кожей. За спиной бармена волшебно поблескивают бутылки, солнце стыдливо заглядывает сквозь отогнутый уголок шторы, заставляя сиять никелированные подставки для бокалов, а чья-то добрая рука уже забросила дайм в пыльную щель, и теперь стоит только подождать, пока потемневшая от времени механическая лапа выберет из стопки пластинок нужную.
— Я брел по улицам, пока мои ноги не налились усталостью — подпевает Дэнни, останавливаясь у почтового ящика. Старина Спрингстин — старый сукин сын, как никто другой знает, что творится с Торрансом. — Я слышал голоса, давно ушедших корешей — Дэнни машинально пинает консервную банку, и вздрагивает, услышав тарахтение жестянки.
Сбавь обороты, приятель — ты гуляешь по Уэстчестеру, а улицы Филадельфии, из песни Брюса, оставь другим. Эти слова навевают тоску, но впереди гребаный понедельник, и утреннее солнце только лениво потягивается на небесах, готовясь славно поработать.
Торранс огибает стоянку для персонала (старый Шевви вполне мог бы найти здесь себе пристанище на день, но Дэнни стесняется оставлять его на виду у коллег, предпочитая недолгую прогулку по пустынным улицам), отсчитывает четыре гребаных ступеньки и толкает широкую стеклянную дверь с наклейкой «Хоспис — дом для пациентов» — это одна из полутора десятков заповедей заведения. Торранс знает их наизусть — полный перечень можно прочитать на выцвевшей картонке на стене второго этажа, у самого лифта, скорее всего ее прибили там специально, чтобы персонал всегда знал, что«Репутация хосписа — твоя репутация», ну и так далее. Насчет репутации у Дэнни свое мнение, но он благоразумно держит его при себе. Кто знает, как оно повернется, выскажи он пару соображений — последняя заповедь гласит: «Главное, что ты должен знать, — ты знаешь очень мало». Дэнни и в самом деле не понимает, какого хера он прозябает в этом царстве уныния и скорби, но сказано ведь: «Пациент ближе к смерти, поэтому он мудр. Узри его мудрость» — Торранс смотрит в оба, люди осени те еще засранцы во всех смыслах этого слова.
— Привет Дэн — Уэстлер машет рукой, другая в кармане халата. Бедолага завершил ночную смену и теперь спешит домой, дремать у телевизора с банкой диетической колы. Дэнни кивает, нацепив на лицо дежурную улыбку. Хоспис не дом смерти — это тоже одна из заповедей, и персонал должен всеми силами поддерживать правоту этого сомнительного утверждения. Жаркое лето выбивает стариков словно кегли, пытаясь заделать чертов страйк, и Дэнни мечется между этажами, чтобы ночью ворочаться в скрипучей кровати, перебирая события прошедшего дня. Скорее бы пятница, благослови ее господь.
Марша Стивенс — руки-веточки, слезящиеся глаза в которых лет сорок назад можно было бы утонуть навсегда. Дэнни любит старуху — несмотря на возраст, в ней горит тот самый огонек, который все еще способен видеть Торранс. Такие люди иногда встречаются ему, пусть и не так часто, как хотелось бы. Марша сияет, но Дэнни знает, старая миссис Стивенс недолго продержится. Болезнь съедает ее — руки-веточки становятся все тоньше, выцветшая синева глаз тускнеет с каждым днем. Сейчас она весит сто двадцать фунтов, и каждый день, болезнь забирает четверть фунта. Она одна в палате. Дэнни осторожно заглядывает сквозь приоткрытую дверь — сейчас Марша спит, одурманенная обезболивающим, но каждый раз, когда Торранс приближается, старуха открывает глаза и смотрит на него пронзительным взглядом. Ей больно, очень больно, — она готова разодрать грудь, только чтобы добраться до огня сжигающего ее изнутри. И каждый раз она шепчет ему одни и те же слова. Дэнни даже не нужно прислушиваться — он и так знает, что нужно ей.
— Убейте меня — Марша выплевывает слова вместе с болью.
Всего ступенек три — но старая миссис давно уже взобралась на последнюю.
Страница 28 из 65
