К Закату от Русколани — Дети Русколани

Их можно было только убивать. Их можно было только гнать прочь. Чтобы отомстить. Чтобы доказать, что твой народ сильнее и выше. Эта вера древнее цивилизации и древнее человека, древнее жизни на Земле и древнее самой Земли. Перед ее величием и космической грандиозностью меркнут все возвышенные ахинеи об ангелах, бренчащих в Раю на арфах, и чертях, варящих грешников в котлах. Живи, совершенствуйся и размножайся, а когда пробьет час — убей. Если не сможешь — умри. С этой заповедью человек стал человеком, а белый человек — великим. Он, древний варвар, никогда не был «мистически настроен» или«религиозен», но был так же прагматичен, находчив и разумен, как атакующая волчья стая, как преследующая добычу акула, как обороняющие самок и детей туры. Поэтому путь воина — всегда к смерти, всегда к большей опасности, чтобы когда он победит своего самого страшного врага — он смог сказать, что он совершеннее и сильнее поверженного. Или умереть — чтобы за его смерть отомстили братья. Чтобы снова увидеть мир большими, удивленными глазами своего новорожденного потомка… Чтобы другие сеяли хлеб, проникали в тайны Природы, писали стихи… Это — врожденное, изначальное, воинское.

Пусть кабинетные ученые гадают, как гордые северные племена бросались в атаку на вымуштрованные и закованные в броню полчища деспотий Юга — и побеждали! Пусть выродившиеся, измельчавшие потомки недоумевают, какая Сила стояла за дружинами Святослава, гренадерами Суворова, защитниками Брестской крепости! Тому, кто не знает, что это такое — когда «враги сожгли родную хату»…, бессмысленно говорить о героизме. Впрочем, зачем героизм рабу?

Родина — это не просто земля, где живешь ты и жили твои предки, как народ — это не просто «люди вокруг». Родина — это хемосфера, мельчайшие элементы которой есть в каждом дереве и камне ее просторов, в крови каждого живого существа — и в твоей собственной. Народ же — это уже отжившие поколения, это твои современники, это те, кому еще только предстоит родиться, с которыми ты связан прочными, хоть и незримыми узами, которые нельзя разорвать — но лишь предать. За это стоит умереть! И сама Смерть в почтении склоняется перед открывающейся Вечностью…

А нынешний враг был не просто удачливым полководцем соседнего народа. Это была сила, втаптывающая в прах цивилизации, перемешивающая племена и страны, уничтожая элиту и оставляя самых подлых, трусливых, ничтожных! Предстояло сражаться и умирать за Родину — но в мировых масштабах это была война за все человечество, за все самое лучшее, что есть в нас, что еще может открыть новые горизонты — если не сгинет под кнутом рабовладельца. И пусть обреченные воины, как уже было сказано, не были ни мудрецами, ни поэтами, и не могли ясно выразить своих чувств, они думали именно так.

— Селение рядом. — негромко сказал один из воинов Вратибою, не проронившему за весь минувший путь ни одного слова.

— Я знаю. — откликнулся предводитель. — Я здесь родился.

Воин понимающе кивнул, и продолжать разговора не стал.

Отряд достиг жалкого подобия частокола, и после переклички с дозорными проехал сквозь открывшиеся ворота. Вышедший встречать их староста долго вглядывался в лицо предводителя, а затем неуверенно спросил:

— Вратибой? Вратко! Никак в большие люди вышел?

Боярин кивнул:

— Вышел, дядька Смысл. Ты моим молодцам дай коней напоить. А мне бы с матерью проститься…

— На войну, стало быть?

— На войну. Царев приказ.

Староста вздохнул:

— Сходи, простись. Пусть за старшего сына порадуется…

Слух, как всегда, летит наперед. Ладислава уже стояла у калитки и ждала сына. Казалось, что прошло совсем немного времени, но даже издали Вратибой увидел, что эта сильная и волевая женщина изменилась. И дело было не в новых морщинках у глаз и в уголках рта, и не в первых седых прядях… Просто она устала, очень устала. Витязь спрыгнул с коня и встал рядом с нею, лицом к лицу:

— Здравствуй, мама.

Ладислава улыбалась, по лицу ее текли слезы, но она не замечала этого.

— Сынок! Ты вернулся…

— Я здесь проездом, и тороплюсь. Видишь, я теперь боярин, витязь. Самому царю Володару служу!

Сын и мать замолчали. Как всегда, в минуту краткой встречи после долгой разлуки было не найти слов для разговора.

— Я рада за тебя, сынок. Брат бы тоже порадовался, да он при царском воинстве — хорошие кузнецы нынче нужны!

— Вот как… Жаль, что не свиделись под Русколанью. Может, помочь тебе чем по хозяйству, пока люди да кони отдыхают?

Но Ладислава не ответила. В глубине ее глаз Вратибой уловил разгорающиеся искры тревоги и опустил взгляд. Он догадался, что сейчас она спросит. А матери он никогда не врал…

— Ты с отрядом всадников. Ты идешь на войну?

И молчание показалось вечностью. Голос Вратибоя, бывало — перекрывавший шум битвы или бури, дрогнул:

— На смерть.