Убить вампира

Доводы Прыща казались ему малоубедительными, поэтому он всю дорогу умолял приятелей вернуться домой. Однако скорость и бодрая музыка только подхлестывали неуемных сорванцов.

— Гляди, как по трассе классно гнать, — сказал Толик, сидевший на переднем сиденье вполоборота, закинув ногу на ногу.

Они уже мчались к переезду, и Сенька, как заправский водитель, стал сбавлять скорость. Машина неуклюже перебралась через железнодорожные рельсы. За переездом Сенька снова добавил газа, и они стрелой вылетели из посадки, заслоняющей железнодорожную ветку.

На повороте, ведущем в район, ребята неожиданно увидели гаишника. Тот сидел на черном «МТ» с коляской и пил воду из бутылки.

Теперь уже испугались все. Сенька вывернул руль вправо и, не снижая скорости, попытался проскочить мимо милиционера незамеченным, но тот обратил внимание на сидящих в «Жигулях» малолеток и, отшвырнув бутылку, вскочил на сиденье, мигом завел мотоцикл и рванул за машиной.

— Ну что, что я говорил?— захныкал опять Бряка.

— Да заткнись ты!— бросил ему Прыщ, решая, что делать. Он и сам растерялся при виде мента. Они ведь здесь никогда не стояли. Конечно, не ему бежать от милиционера. «Лучше, наверное, остановиться», — подумал Сенька, переключил на нейтралку и сбросил газ.

Машина, прокатившись еще несколько метров, приткнулась у обочины. Гаишник притормозил рядом, громко зашуршав гравием, рассыпанным вдоль асфальта, слез с мотоцикла и подошел к ним.

— Так, так, ребятки, покататься, значит, надумали?— спросил он, заглядывая в салон. — Нет, нет, сидите, сидите, — сказал, заметив движение озорников. — Хотя нет. Ну-ка перебирайтесь все на заднее сиденье, живо!

Сеньке и Толику ничего не оставалось, как выполнить команду.

— Дяденька, дяденька, мы не хотели, — заныл сразу же Бряка, но милиционер пропустил его рев мимо ушей. Сенька и Толик повесили носы.

Милиционер связался с райотделом и сообщил о случившемся.

— Требуется помощь для транспортировки автомобиля. Как поняли?

— Понял вас хорошо. Скоро будем, — прошипело из рации.

Ребята сидели не шелохнувшись. Даже Бряка перестал ныть. Гаишник стал осматривать машину, глянул на номера. Что-то знакомое показалось ему в комбинации цифр. Он достал из бокового кармана блокнот и, полистав его, нашел нужную страницу. Еще раз взглянув на номерной знак, присвистнул от удивления и спрятал блокнот обратно. Затем подошел к задней дверце машины, открыл её, посмотрел внимательно на ребят и спросил:

— Ну, признавайтесь, у кого вы ее угнали?

На мальчуганов жалко было смотреть. У каждого была каша в голове. Прыща конечно же отец исполосует, как он это часто делает. Бряку с неделю не будут выпускать на улицу. Толику запретят играть на приставке.

— Что молчите?— опять спросил гаишник.

— Мы её не угоняли, — пробурчал едва слышно Сенька. — Мы её нашли.

— Так, так, — произнес милиционер, рассматривая ребят. Мороки кому-то прибавится. А вот хозяину радости: машина в целости и сохранности, ничего не снято, не скручено. Иные находят вообще без запчастей, а то и сгоревшими.

— Вы местные?— спросил гаишник, не сводя с парней глаз.

— Тутошние, — опять негромко произнес Сенька.

— И то хорошо, — милиционер повернул голову в сторону виднеющихся на горизонте домов. Со стороны поселка к ним уже приближался милицейский «уазик».

— Вот и сопровождение. Сейчас проедем в райотдел, будем разбираться.

Гаишник отошел от машины и остановился на краю дороги. «Уазик» подъехал прямо к нему.

Когда Семенов вернулся из морга, Михайлов сидел в кабинете. Мать Кравченко осталась пока в коридоре.

— Мы прибыли, — сказал Михайлову Семенов.

— Как прошло опознание?

— Она узнала его. У него под левой мышкой была родинка.

— Как она?— спросил Михайлов, обдумывая, сейчас поговорить с матерью Кравченко или погодя.

— Крепенькая оказалась старушка: в обморок не падала. Сейчас вроде в норме. Позвать?

— Зови, будем беседовать.

Семенов выглянул в коридор и пригласил мать Кравченко зайти.

Это была еще не старая женщина. Однако судьба оставила на ней свой отпечаток. Мешки под глазами и складки в уголках рта. Щеки обвисли, лоб изборожден, волосы сыпались на её худые узкие плечи. Взгляд пустой и потухший. Она, наверное, многое в жизни повидала, много страдала. Теперь еще пережила сына, который к тому же умер не своей смертью.

Михайлов подумал, что лучше бы, конечно, перенести разговор: так сильно она была подавлена. Но когда еще выпадет случай? Да и слишком много накопилось невыясненных вопросов.

Из вежливости он сказал:

— Вы сможете со мной разговаривать или перенесем разговор на другой день?

— Да что там переносить, — выдавила из себя Кравченко. — Давайте уж сейчас.